К вечеру, когда с моря подул сильный ветер, Милица впервые за месяц отправилась торговать сдобой на любимом месте. Ей было так весело, что стыд от содеянного растворился без остатка. Туристов на улицах стало вдвое больше, что существенно прибавило доходов для Милицы. В своем злорадстве она приторговывала, пока в корзине не показалась пустота.
Коммунальные уборщики чертыхались, сметая с площади мертвых голубей, а экологический инспектор неспешно собирал образцы для анализов. Официант на ломаном английском доказывал пожилой немецкой паре, что крыс здесь не травят, потому что местные кошки настоящие бойцы и в химической помощи не нуждаются.
Облачное небо спрятало золотистый закат, не стало изнуряющей жары, и только ветер всё холодел и холодел. Туристы бились друг об друга, деньги звонко сыпались в кассу, радовались рестораторы, зажигая в своих заведениях фонари и гирлянды. Из клуба доносилась местная музыка, а милые девушки зазывали в нем расслабиться.
По пути домой, на улице 22 ноября Милице послышался громкий, почти оглушающий свист. Толпа сгущалась вокруг голубого автокрана Liebherr, у которого колесо было высотой в две трети Милицы. Пахло жженой резиной и тормозными колодками, на разных языках кричали «амбуланс», «амбулантна кола» и «скорую». Ходулист в разноцветных одеждах тыкал пальцем: «Сбили!»
— Она выскочила внезапно, я ни за что не успел бы затормозить, — водитель пятидесятитонной машины ревел и пытался кому-то дозвониться. Руки плохо слушались его, пальцы не попадали на клавиши. Толстый полицейский требовал отойти от тела, угрожающе держась за кобуру.
Кто-то из толпы сетовал, что несчастная шла как заколдованная. Милица рассмотрела у жертвы скромное бледное платье и худое тело, страшно покалеченное под колёсами. Худощавая Ива с сединой стала ещё худее, почти как щепка, и больше не шепталась с небом. Всё больше осознавая тяжесть груза, упавшего на её душу, со всё более расширяющимися до размера блюдца глазами и перекошенным ртом, Милица спросила:
— Господи, что же я наделала?
Верижников вскипал от ярости — на планерке начальник Маклаков приказал ему выполнить «мокруху». Так на рабочем жаргоне называли самую мерзкую и впридачу опасную задачу по удалению литературного шлака.
Будучи стажером, он попал на спецлиткомбинат имени Максима Сладкого. И сейчас Верижников мечтает лишь обо одном: «Чтоб всё тут сгорело синим пламенем!»
— Ты не пререкайся. Я твой начальник, а ты всего лишь стажер. Задача непростая, но выполнишь.
Коллектив укоряюще смотрел на Верижникова. Фома Каляка, человек с лицом, уродливым из-за крайне бугристого носа, испытующе улыбался, ожидая развязки. Нужин, литработник третьей, то есть высшей категории, скрестив руки крякал в один такт Маклакова. И Кержак, литработник первой категории, проработавший двадцать или тридцать лет в этом цеху, наклонился к уху стажера и спросил: «Ну, чего бухтишь? Зачем раскачиваешь лодку?»
Но Верижников стоял на своем. Понимая, что сейчас его хотят развести, что его прежний и весьма патриотический альтруизм был изгажен сапогом лицемерия, он наконец встал в позу и принялся отстаивать свою правоту.
Всё началось полгода тому назад. В литературный институт позвонили, и женский голос взволнованно потребовал срочную замену: «Пришлите на выручку кого-нибудь заместо выбывшего работника. Понимаете, мы за ним железно забронировали под сектор мистицизации культмасспродукта, а его перевели в оперативную группу магического реализма», — с досадой говорили по телефону. Вскорости подобрали старшекурсника Верижникова, считавшегося «золотой серединой»: не чурается работы, исполнителен, даже книги какие-то читал. Сверху — присыпка харизмой и добродушия.
Поначалу всё шло прекрасно. Маклаков и Дурноглядов, главный литературный инженер цеха обогащения, по совместительству правая рука начальника цеха, души в нем не чаяли. Положительно к нему отнеслась сменная бригада из литработников, куда приписали стажера: Каляка, Нужин и Кержак уже предвкушали, как избавятся от чернухи, спихнут её на новенького. Добрый Верижников, верный стажер и честный человек, делал всё как надо.
А потом, то ли под тяжестью глупостей, то ли от натяжения внутренних струн, человек стал меняться. Представьте себе эту перемену — Верижников, изучивший весь процесс «литературного производства» в каждом цехе, принялся делать правки и вставлять замечания на планерке. От чернухи, как от бестолковой и ненужной работы, он отворачивался как от падающего со скалы валуна. Исполнительность превратилась в несогласие. Теория в его голове, красивая и чистая в своем толковании, на практике не стыковалась ни разу с гнетущей действительностью.
Литработники не соглашались с предложениями стажера, в какой-то момент новаторские идеи, ссыпавшиеся от молодого, стали напоминать старожилам раздражительный зуд в темечке; вокруг Верижникова возникла невидимая, но непробиваемая стена.
