Следует несколько «усложнить» такой знакомый и будто бы одномерный образ, внимательнее приглядеться к ролям, самым разным записям, по возможности перетолковать очевидное – вот и будет ему лучший «нерукотворный» памятник, а нам, зачарованным поклонникам, – в некотором роде наука.
Его в свое время не взяли учиться ни во ВГИК, ни в театральные институты: дескать, никакого актерского таланта не просматривается. Однако приняли в студию клоунады при Московском цирке на Цветном бульваре. Вряд ли есть веские основания для того, чтобы считать уважаемых членов приемных комиссий людьми некомпетентными. Никулин по натуре – не «психолог», не погружается на предельную глубину самое себя. Не копается в собственных комплексах, не вытаскивает их на поверхность и подробно не анализирует. А значит, может, и нечего ему было делать в традиционных актерских мастерских.
Актриса Нина Гребешкова, вспоминая знаменитую гайдаевскую троицу Никулин – Вицин – Моргунов, отмечает: первый из этого трио никак не мог понять второго, склонного как раз к самоуглублению, вплоть до регулярной практики йоги. Техника Юрия Владимировича далека от системы Станиславского, атрибутики и символики «переживания». Скорее уж, он неосознанно тяготел к «театру представления» в духе Бертольда Брехта.
Впрочем, и это неточно. Искусство Брехта – по-хорошему грубое, демократичное, площадное. Никулину, однако, ближе не театральные подмостки, а цирковая арена. Он – словно экс-звезда балагана, выходец со «дна», с самого низа культурной вертикали. Причем никакой не «добрый клоун», как почему-то принято считать, не шут, не легкомысленный паяц. Но… центральный персонаж перевернутого мира, смотритель карнавальной и в то же время жестоко-гротесковой вселенной. Там принято пародировать официальное, снижать пафосное. Железобетонная этика упраздняется: предписано примерять маски от нелепо-смешных до зловеще-пугающих. И Юрию Владимировичу такое безобразие нравилось, видно же!
К нему нужно непременно присмотреться в первых, эпизодических, ролях: «Девушка с гитарой» (1958), «Неподдающиеся» (1959). Позднее он добавит к этому еще и социальный налет, признаки «влияния среды», но вначале – стерильное хулиганство, первобытная тяга к своеволию.
Возникает ощущение, что Никулин в одиночку представительствует от лица Хаоса: впустил его в себя, хитро приручил, смело взял в оборот, нагло поработил, а теперь мелкими дозами распыляет этот вселенский беспорядок посреди структурированной – «партией и правительством» – действительности. Посмотрите, что он делает в двух крохотных эпизодах «Девушки…», сколь экономно и точно жестикулирует, как работает мимикой, до чего необычно интонирует, навязывая официальным лицам «фейерверк типа салюта»:
– Может быть, в другой раз?
– Другого раза не будет!
Однако уже через пару мгновений, едва дым от коварно спланированного взрыва рассеивается, столь же категорично присовокупляет:
– Вот через пару дней зайду, тогда джикнет…
Никулинский персонаж-изобретатель не держит слово потому, что его задача – не от мира сего: нарушая порядок вещей, обнаруживать уже и в этом измерении новые степени свободы.
В «Неподдающихся» его герой по фамилии Клячкин изначально придуман как непутевый алкоголик. В результате – иное. Никулин снимает с повестки дня отмазку «среда заела»: никакой «среды» и никаких претензий к персонажу со стороны исполнителя. Он искренно радуется – и своему герою, и вместе с ним. Ему комфортно в эпизоде, где персонаж манифестирует многоликость, представляясь кассирше Альбертом.
Та слегка недоумевает:
– Василий Клячкин?
– Какая разница!
Никулин играет здесь невозмутимого, твердого в своей приверженности Хаосу «трансформера». Прежде был Василий, но если надо, то станет и Альбертом. Клячкин не подчиняется регламенту, опровергает паспортные данные.
