А после нас недолго думая вместе запихивают в одну камеру. Очевидно, чтобы мы могли продолжить, если между нами ещё остались нерешённые вопросы.
Никакого интереса друг к другу мы не испытываем. Я волнуюсь из-за непредвиденной задержки. Бывший фотограф отходит в угол и садится на корточки, закрывая лицо ладонями. У него есть более серьёзные поводы для переживаний.
«Обезьянник» — это комната размером меньше моего прежнего гаража, в которой всего три стены. Вместо четвёртой — решётка до самого потолка. Очень похоже на вольер в зоопарке, откуда и название. Официально это «камера предварительного заключения» или «КПЗ».
Единственная деревянная лавка внутри занята старичком с куцей бородёнкой, который безмятежно спит, вытянувшись во весь рост. Кроме него, в камере трое мужиков разной степени помятости и уровня опьянения. У одного из них подбит глаз и опухает синевой нос. Остальные просто предаются унынию и подпирают спинами стены.
Марина пытается развить бурную деятельность. Я слышу цокот её каблуков по коридору и звонкий голос.
— Товарищ милиционер, а когда меня опрашивать будут?
— А вы, гражданка, кто будете?
— Я свидетельница.
— Пойдёмте к нам, свидетельница.
— Опрашивать?
— Сначала чай пить. У нас торт есть, киевский!
Молодость и красота Подосинкиной служат ей дурную службу. С ней охотно общаются, но совершенно не принимают всерьёз.
— А позвонить можно? — соображает, наконец, она.
— Гражданка, это служебный телефон.
— Но я главный редактор газеты «Вперёд!».
— Да хоть «Пионерской правды».
— Задержанному даётся право на один телефонный звонок!
— Так вы не задержанная! Никто вас тут не держит, идите отсюда, гражданочка! Не мешайте работать!
Няшу вежливо выпроваживают за двери райотдела. Надеюсь, она найдёт возможность связаться с Молчановым, а не будет ждать меня снаружи, словно Хатико.
Скучно. Дежурный за стеклом разрывается между телефоном и радиостанцией:
— Чайка-пять… чайка-пять… я Волна… квартирная кража… диктую адрес… улица Энтузиастов… семь… двадцать два… ЭН… ТУ… ЗИ… АСТОВ… Эдуард… Николай…
Наконец, ситуация меняется. Двери отдела распахиваются и в него решительно заходит ответственный секретарь газеты «Знамя Ильич». Няша дозвонилась до редакции и меня скоро вызволят из неволи. Секретарь шествует в глубину здания, а потом оттуда раздаётся крик:
— Терентьев! Виталий Терентьев!
— Я здесь, — отзывается дебошир.
Его уводят, и у меня появляется чувство какой-то неправильности. Почему приехал не Молчанов, а эта мерзкая дама? Где Марина? Она не упустила бы возможности вернуться за мной? Какого чёрта меня здесь держат?!
Чувство усиливается, когда тётка с «вороньим гнездом» на башке величественно проходит к выходу, а за ней, понурив голову, бредёт Виталик.
— Товарищ ответственный секретарь! — кричу через решётку, — а как же я?! Обо мне товарища Молчанова предупредили?!
Не помню её имени, поэтому приходится обращаться так. Не кричать же «Эй, ты!».
— А ну, разговоры! — поднимает голову дежурный.
Тётка останавливается, а затем подходит к обезьяннику.
— Тут тебе самое место, червяк навозный — шипит она, — оболгал моего племянника. Пусть теперь увидят, какой ты на самом деле, и стоит ли тебе верить!
Племянник, ну конечно же. Как ещё подобный рукожоп мог попасть в штат областной газеты? Только благодаря родственным связям. Тётка и к делу пристроила и косяки прикрывает. Многое становится в этот момент понятным. А вот хорошего тут вообще ничего нет.
— Ветров! Альберт Ветров! — разносится по коридору.
Весёлый старлей на этот раз не улыбается.
— Подпиши, — он бросает передо мной несколько отпечатанных на машинке листков, — и можешь быть свободен.
«Я, Ветров Альберт Сергеевич… распивал спиртные напитки в парке Молодёжный… приставал к прохожим… в ответ на замечание гражданина Терентьева…»
— Это что?
— Твоё чистосердечное признание.
— И как я после этого буду свободен?!
— Скажи спасибо, что Терентьев на тебя заявление писать не стал, пожалел, — вкрадчиво говорит старлей, — ты на уважаемого человека напал. Сотрудника областной газеты. Избил. Нанёс увечья.
— Алкаш он, а не сотрудник! — говорю, — вы позвоните в издание. Его уволили сегодня!
— Заврался ты, Ветров, — милиционер качает головой. — Зря ты так. Подпиши, и скоро дома будешь. Тут административка, не больше. Отсидишь пятнадцать суток. Может, даже из комсомола не выгонят, порицанием отделаешься. Если покаешься и признаешь свою вину.
— А если, нет?
Трудно себе представить, что этот вот советский милиционер, меня сейчас бить начнёт или применять иные методы физического воздействия.
— Я никуда не спешу, — говорит, — ты хорошо подумал?
— Оговаривать себя не буду.
— Дежурный! — кричит он, теряя ко мне интерес, — уводи! В сортир не пускать!
Вот сволочь! Через полчаса понимаю эффективность этой меры. В туалете я был часа три назад, ещё в «Доме Печати». Не так чтобы мне туда сильно хочется. Но сама невозможность словно подстёгивает физиологические потребности. Через час ни о чём другом я не могу думать.
