Большой Нильс сел в машину.
– Разве ты не замерзла? Поехали, я тебя отвезу.
Она продолжала пятиться, пока не уперлась в сугроб.
– Ну, как хочешь, выбирай сама, я никого не заставляю, – сказал Большой Нильс и уехал.
Вокруг стояла безмолвная непроглядная ночь. Одну туфлю Карин потеряла, ногой в рваном нейлоновом чулке стояла на заледеневшем гравии. Если она останется здесь, то замерзнет насмерть.
Она закрыла глаза, сделала глубокий вдох. Увидела перед собой его насмешливое лицо.
Широко распахнула глаза.
Он сразу сел в машину.
Не запер дом.
Она снова поковыляла к двери, ощущая голой ногой обжигающее дыхание мороза. Дернула за ручку – так и есть. Дверь открылась. Карин шагнула в тепло, закрыла за собой дверь. Расплакалась от облегчения. Провела рукой по стене, нащупала выключатель. Под потолком замигала лампа дневного света. Оглядевшись по сторонам, Карин увидела длинный ряд закрытых дверей. Она двинулась вправо. Комнаты были заставлены архивными шкафами. Справа находились кухня, туалет, маленький кабинет и кабинет побольше.
В маленьком кабинете на спинке стула перед письменным столом висела вязаная кофта. В большом висел на крючке мужской пиджак, в углу стояли галоши. Карин натянула на себя и кофту, и пиджак. Галоши оказались велики. Карин принесла газету, которую заметила в кухне, смяла страницы и набила галоши. Газетная бумага помогает сохранить тепло, это она и раньше знала. Коленки замерзнут, с этим ничего не поделаешь.
Тут раздался звук приближающейся машины. Карин охватила паника. Вдруг он вернулся?
Но машина унеслась прочь в сторону Калтиса. Карин долго стояла, тяжело дыша, чувствуя, как отчаянно бьется сердце в груди.
Она должна выбраться отсюда.
Дорога была темная и скользкая, целый километр. Или даже два. Жгучая боль между ног. Поначалу Карин плакала, но потом заставила себя перестать.
Она решила: не ляжет в сугроб и не замерзнет насмерть.
Первый дом, до которого она добралась, оказался бараком, где жил Густав. В некоторых окнах еще горел свет, ведь был канун Нового года, но у Густава и Ларса-Ивара окно было темное. Проскользнув через темный холл, она подошла к их двери, постучала. Ответа не последовало. Она принялась колотить в дверь, но никто не открывал, и тогда она закричала в голос.
Ей открыл Густав, взъерошенный, в полосатой пижаме.
Глаза его округлились, а потом почернели.
И вот она лежала в своей комнатке за кухней. Ноги отмыты от крови и спермы. Шея красная и опухшая. Левая скула исцарапанная и с кровоподтеком, вся спина в синяках. На голове шишка. Слезы кончились – разве что вспоминая о нейлоновых чулках, она снова начинала плакать.
Большой Нильс сидел с Густавом и Ларсом-Иваром в полицейском участке на допросе – по подозрению в изнасиловании. В то время еще действовал закон 1864 года, дополненный, правда, параграфом от 1937 года, однако неуклюжий и морально устаревший. Изнасилование классифицировалось как преступление, но доказать его было чрезвычайно трудно. Уголовное дело заводилось редко, еще реже доходило до обвинительного приговора. Разве что женщина очень сильно травмирована, почти мертва, и к тому же надо было убедить суд, что она никоим образом не способствовала возникновению ситуации.
Большой Нильс не отрицал содеянного.
– Она сама хотела, – заявил он. – Сама села ко мне в машину. На ней почти никакой одежды не было, и она дала мне погладить себя по ляжке. Сама пошла вслед за мной в дом. Разгорячилась и выла от наслаждения.
– Ей пятнадцать лет, – сказал Густав.
Большой Нильс кивнул.
– Возраст согласия, – ответил он. – Я не сделал ничего плохого.
Густав оглядел грубо сложенного мужчину, широкую челюсть, буйную шевелюру. Поговаривали, что в молодости он был хорош собой, но Густав видел только отвратительное животное. Вспоминал женщин, которых тот загубил. Старшую сестру Сару, которую выдали за него замуж, – она упала с лестницы и сломала себе шею. Ингрид, мать Карла, замерзшую насмерть в лесу на горе. Хильму, невесту Турда.
– У нее заметные повреждения, – произнес Густав. – Кровь, ссадины, синяки.
Большой Нильс развел руками.
– Ну да, у нее немного шла кровь, но так бывает с нетронутыми девушками. А еще ее вырвало на пол, так что она, вероятно, была под хмельком. В таком состоянии легко упасть и удариться.
– Пьяная она не была, – сказал Ларс-Ивар.
Густав кивнул на повязку на пальце у Большого Нильса.
– У тебя тоже повреждения? Как это произошло?
Большой Нильс тяжело вздохнул.
– Мне всегда не везло с женщинами, – проговорил он. – Они нанесли мне столько ран. Упрямые, неверные. И ни одна не осталась со мной. Но я никогда не жаловался.
Он поднялся, надел шапку.
– Послушайте, мальчики, – сказал он. – Судьба девчонки мне не безразлична. Мне бы не хотелось, чтобы ее имя полоскали в грязи на суде. Но если вы считаете, что это необходимо, исполняйте свой долг, я не буду мешать правосудию.
Сделав несколько шагов к двери, он остановился и обернулся. Посмотрел на них, переводя взгляд с одного на другого.
