Мало того, что я больше не любил ее, я даже мог больше не бояться, как в Бальбеке, что разрушу в ней дружеские чувства ко мне, потому что никаких дружеских чувств она ко мне уже не питала. Ясно, что я давно стал ей безразличен. Я прекрасно понимал, что для нее я больше не принадлежу к «стайке», к которой в свое время так жаждал примкнуть, так радовался, что меня в нее приняли. Я даже не испытывал особых угрызений совести, потому что не замечал в ней той искренности и доброты, что в Бальбеке; но окончательно я решился благодаря еще одному филологическому открытию. Добавляя все новые звенья к цепочке болтовни, опутывавшей мое потаенное желание, я стал рассуждать об одной из девушек, принадлежавшей к стайке, миниатюрной, но, на мой вкус, все-таки очень хорошенькой, а сам тем временем удерживал Альбертину на краешке кровати; «Верно, — согласилась Альбертина, — она вылитая япошка»[213]. В пору нашего знакомства с Альбертиной слово «япошка» было ей, бесспорно, незнакомо. Очевидно, если бы события развивались обычным путем, она бы его никогда не узнала, и я был бы этому только рад, потому что само слово казалось мне отвратительным. От него зубы начинают ныть, как будто вы откусили слишком большой кусок мороженого. Но в устах миловидной Альбертины даже «япошка» меня не раздражала. Наоборот, она была для меня свидетельством если не приобщения Альбертины к какому-то новому миру, то уж, во всяком случае, внутренней эволюции. К сожалению, уже пришло время с ней попрощаться, если я хотел, чтобы она не опоздала домой к ужину, да и меня ждал ужин, так что мне пора было вставать с постели. Ужин готовила Франсуаза, она не любила, чтобы он откладывался, и, наверно, уже сердилась, что Альбертина засиделась у меня в отсутствие родителей и все происходит не вовремя: это противоречило одной из статей ее свода законов. Но эти соображения отступили перед «япошкой», и я отважился объявить:
— Представьте, я совсем не боюсь щекотки, вы можете меня щекотать битый час, а я даже не почувствую.
— Неужели?
— Уж вы мне поверьте.
Она наверняка догадалась, что таким неуклюжим образом выражается обуревающее меня желание, потому что по-женски смиренно предложила с таким видом, с каким вам предлагают рекомендательное письмо, о котором сами вы не осмеливались просить, и только в ваших словах проскальзывал намек на то, что такое письмо было бы вам кстати:
— Хотите, я попробую?
— Попробуйте, конечно, но тогда удобней будет, чтобы вы прилегли рядом со мной.
— Вот так?
— Нет, ближе, ближе.
— А я не слишком тяжелая?
