Я не последовал сразу же этому приглашению, кому-нибудь другому могло бы даже показаться, что это уже слишком, потому что голос Альбертины был такой чувственный, такой ласковый, что от одного этого тембра казалось, будто она вас целует. Каждое ее слово было милостью, каждая фраза покрывала вас поцелуями. И все-таки ее поощрение было мне очень приятно. Мне было бы радостно услышать его от любой девушки ее возраста, но то, что Альбертина оказалась так доступна, доставляло мне не просто радость, это была возможность сличить разные образы красоты. Я помнил Альбертину сначала на пляже, будто рисунок на фоне моря, не более реальную в моих глазах, чем фигура, явившаяся на театральной сцене, когда не понимаешь, то ли перед тобой исполнительница роли, то ли статистка, заменяющая ее в этот момент, то ли просто световая проекция на экране. Потом от пучка лучей отделилась живая женщина, она подошла ко мне, но только для того, чтобы мне открылось, что в реальном мире она не больше годится для любовного приключения, чем изображение на волшебном экране. Я узнал, что до нее нельзя дотронуться, ее нельзя поцеловать, можно только болтать с ней: для меня она была не больше похожа на женщину, чем нефритовый виноград, несъедобное украшение, которое клали на обеденный стол в прежние времена, похож на виноград. Но вот она явилась в третьей ипостаси, реальная, как при втором явлении передо мной, но доступная, как при первом, восхитительно доступная, тем более что я так долго об этом не подозревал. Избыточность моих знаний о жизни (оказавшейся не такой простой и однообразной, как я предполагал вначале) временно привела меня к агностицизму. Что мы можем утверждать, если то, что представлялось нам вероятным, потом оказалось невозможным, а в третьем приближении обернулось чистой правдой? И к сожалению, этим мои открытия относительно Альбертины не исчерпывались. Когда жизнь постепенно открывает нам богатейший запас заготовленных ею схем, в этом есть своя прелесть, но нет никакой романтики (точно так же не было ничего романтического в удовольствии, которое получал Сен-Лу во время обедов в Ривбеле, когда, наоборот, обнаруживал среди масок, которые жизнь поочередно накладывала на чье-нибудь спокойное лицо, те самые черты, которых когда-то касались его губы) — и все-таки знать, что щеки Альбертины можно поцеловать, было, наверно, еще приятней, чем целовать эти щеки. Какая огромная разница: обладать женщиной, к которой прижимаешься только телом, потому что она есть просто кусок плоти, — или обладать юной девушкой, которую в иные дни замечал на пляже вместе с ее подругами и даже не знал, почему именно в эти дни, а не в другие, так что каждая невстреча заставляла тебя трепетать. Жизнь услужливо приоткрывала тебе, ничего не пропуская, историю этой девочки, подставляла тебе один оптический инструмент за другим, чтобы ты хорошо ее разглядел, и к плотскому влечению добавляла удесятерявший и варьировавший его аккомпанемент из желаний более духовных и менее утолимых, которые цепенеют и уступают место плотскому, когда оно домогается только господства над куском плоти, но если они, эти желания, затеют вновь овладеть областью воспоминаний, откуда были изгнаны, — тогда, обреченные на ностальгию, они вздымаются вокруг плотского влечения, подобно волнам в бурю, раздувают его, однако не в силах за ним угнаться, осуществиться вместе с ним, слиться с ним, ведь слияние невозможно в той нематериальной форме, в которой они только и умеют существовать; зато они подстерегают это влечение на полпути и в миг припоминания вновь бросаются за ним; и если поцелуешь не щеки первой попавшейся девушки, пускай какие угодно свежие, но анонимные, лишенные тайны, лишенные очарования, а те, о которых так долго мечтал, то узнаешь сладостный вкус того цвета, которым так часто любовался. Видишь просто женщину, некий образ в декорациях жизни, скажем, Альбертину на фоне моря, а потом этот образ можно отделить от декораций, усадить рядом с собой и постепенно разглядеть ее объем, ее краски, словно она оказалась под стеклами стереоскопа. Вот почему интересно только с не очень доступными женщинами, которыми невозможно завладеть сразу, о которых поначалу даже не знаешь, сумеешь ли хоть когда-нибудь подчинить их себе. Потому что узнать женщину, сблизиться с ней, победить ее — это то же самое, что заставить человеческий образ изменить форму, масштаб, объем; это урок относительности нашего суждения, и как же прекрасен женский образ, когда разглядываешь его, вновь превратившийся в тонкий силуэт среди декораций жизни. Женщины, с которыми знакомишься у сводни, не интересны, потому что неизменны.
Кроме того, к Альбертине льнули, обвивая ее, все мои впечатления, все ощущения от серии морских пейзажей, которая была мне чрезвычайно дорога. Мне казалось, что, целуя ее в обе щеки, я могу поцеловать весь бальбекский пляж.
