Вот и поезд, оксфордские феллоу двинулись к дверям, расторопный Бруно Пировалли помог Жанне Рамбуйе с элегантным чемоданом и галеристу Балтимору с его объемистым кофром.
— Осторожней с бургундским! Мы все в нем заинтересованы.
— Эй, Рихтер, минуточку!
Феликс Клапан шел по перрону бодрым, упругим шагом; спортивная куртка нараспашку, верхняя пуговица рубашки расстегнута, глаза прозрачные и твердые.
Подошел быстрыми шагами, встал перед Рихтером — уверенный в себе лысый мужчина.
— Хотелось бы прояснить кое-что в отношениях, — сказал Клапан.
— Что же еще прояснять? — сказал Марк Рихтер. — Я, как видите, уезжаю.
— Счастливого пути, — сказал всегда соблюдающий приличия Клапан, — вот и Наталия уезжает.
Рихтер не ответил. Клапан, твердый мужчина, сознающий свои права, сказал так:
— Наталия передала мне ваши слова. Хотелось бы ясности. Вы заявили, что близость Наталии со мной есть интеллектуальная пошлость. Вы дали понять, что «нравственно и интеллектуально» связь со мной есть событие недостойное. Как мне это следует понимать?
— Как хотите, — сказал Рихтер.
— Вы считаете себя интеллектуально выше меня? Это почему? — спросил Клапан. Он стоял, слегка отставив ногу, откинув голову, глядя на Рихтера уверенными, немного навыкате, прозрачными глазами.
— У вас интеллектуальные комплексы? — спросил его Рихтер.
— Не смешите, Марик. Никаких комплексов у меня нет!
Поскольку Рихтер молчал, Клапан полыхнул твердыми глазами и задал прямой, бескомпромиссный вопрос:
— Вы считаете, что Наталия уронила свой интеллектуальный статус, став близка со мной?
— Да, — сказал Рихтер.
— Разрешите уточнить. — Клапан владел собой. — Вы считаете себя интеллектуально выше меня?
Клапан имел все основания для гордости. Его иллюстрации к арабским сказкам были недавно приняты издательством «Кнопф унд Цукер», гонорар выплачен приличный, адекватный европейским расценкам. Его акварели выставлены на продажу московской галереей, принадлежащей Зульфие Тохтамышевой, а это о чем-нибудь да говорит.
— Итак, жду ответа.
Рихтер задумался. В последние дни думал тяжело.
Клапан в его глазах был абсолютным ничтожеством. Однако акварелист добился успехов в жизни. С той точки зрения, с какой на Клапана смотрела Наталия Мамонова, сотрудница московской лаборатории на низкой зарплате, — лысый акварелист был состоявшимся человеком. Художник, западный гражданин, владелец автомобиля. И, наконец, остроумный, уверенный в себе мужчина. В известном смысле этот набор свойств — тоже интеллект.
— Соревноваться с вами не могу, — сказал Рихтер.
— Тогда что именно означает ваша оскорбительная реплика?
Рихтер помедлил, но все же сказал:
— Дело в том, что я считаю вас ничтожеством. И женщину, которая свяжет себя с вами, уважать не смогу.
Он подумал еще и добавил:
— Важнее то, что себя считаю таким же ничтожеством. Думал, что ниже вас быть трудно. Ошибался. Соседством с вами, Клапан, опозорен навсегда.
Сказав, поплелся по перрону к вагонным дверям. Шел сутулясь, стариковской походкой, что появилась в последние дни.
Клапан размышлял, надо ли догнать старика, дать пощечину. Сам напросился. Следовало хлестнуть по щеке наглого профессора. С размаху, чтобы запомнил. Решил не мараться. Он выше этого. Хладнокровный, владеющий собой Феликс Клапан развернулся на каблуках и ушел с вокзала. Быстрая спортивная ходьба всегда помогает сосредоточиться и отбросить ненужные мысли.
А оксфордские феллоу, благополучно заняв места в вагоне, следили, как мелькают за окном станционные строения. Путешествие началось.
Мария Рихтер пошла опять вдоль канала, пройдя метров сто, развернулась, и так ходила вдоль заболоченных камышей. Пока ходила вдоль канала, думала об игрушках. Придумывала историю про нового медведя, которого надо было купить — медведя увидела в окне магазина на Брод-стрит, большой, бурый, он будет хорошим другом Винни Пуху и шведскому медведю Бьорну.
Плюшевые звери жили в доме повсюду: на детских кроватях, на книжных полках, на полу. На диване, что стоял в кухне, плюшевых зверей собралось великое множество: тут было их королевство. Звери приходили из тех книг, что прочли дети, и из тех историй, которые сочинила для детей Мария Рихтер, а иногда сначала появлялся плюшевый герой, а его история возникала уже потом. Звери дружили и разговаривали, и Мария говорила разными голосами за каждого героя, и дети верили, что звери живые. Плюшевых друзей для своих детей она покупала всякий месяц, хотя стоили игрушки дорого; дети встречали всякого нового друга настороженно — как-то еще новый член семьи приживется в общей семье. Но каждого пришельца принимали и верили: он тоже будет добрым.
Мария прятала всякого нового зверя — то за креслом, то на шкафу, и плюшевый гость появлялся вдруг. И вся большая семья удивлялась: а это еще кто такой? Откуда же он приехал?
