Служба Безопасности Украины (СБУ) за короткий срок сделалась столь же страшной организацией, как КГБ. В силу того, что насилие, применяемое СБУшниками, было как бы легитимно и насилуемых насиловали по праву (страна Украина подверглась нападению, и надо уничтожить оккупантов и их пособников), появился ореол усталого благородства вокруг СБУ. Поскольку «пособником» русских войск потенциально являлся всякий этнически русский (а русских на Донбассе большинство), поле деятельности у СБУ было огромным — выявить русских, отследить русскую речь, нагрянуть в дом и уличить в измене украинским идеалам. Немного мешало то, что в течение четырехсот лет русский язык был главным на Украине и по-русски говорили все — в том числе по-русски говорили сотрудники СБУ и доносчики, которые писали им доносы по-русски и кляузничали на русском языке.
— Алло, это СБУ? Внимание: мой сосед говорит по-русски!
— А почему вы сами по-русски говорите?
— А почему вы мне по-русски отвечаете?
На минуту оба замолкали.
Потом доносчик торопливо и заискивающе говорил:
— Слава Украине!
И представитель карательных органов вальяжно завершал пароль:
— Героям слава!
Но, как бы то ни было, трудности преодолевали: пособников русских ловили, затем допрашивали, привязывали к столбам на улицах, их секли, били, расстреливали — в зависимости от степени вины и от настроения.
Донецкие боевики не отставали — подчас не уступали в жестокости; и как бы они могли отличаться, если это был один и тот же народ?
Донецк, в представлении безмятежных обывателей столицы, славился подвалами, где (по слухам) пытали украинских солдат. В такой подвал и доставили Романа Кирилловича.
Московский охранник сдал Романа Кирилловича с рук на руки другим людям, ни минуты лишней в Донецке не пробыл. Отдал сопроводительные бумаги, их отшлепали печатями, поставили витиеватые росчерки (чем мельче чиновник, тем замысловатее подпись), пожал руки хмурым вооруженным мужчинам, слегка подтолкнул Романа Кирилловича в спину.
— Переходите от меня в распоряжение… — москвич переводил взгляд с одного вооруженного мужчины на другого. Если в Москве он и его коллеги в погонах выглядели грозно, то рядом с донецкими мужиками — одетыми не по уставу и не атлетическими — они смотрелись бледно.
— К Макару он переходит, — сказал один из мужчин.
И Романа Кирилловича повели по коридорам, мимо комнаты, в которой избивали человека, привязанного к стулу, мимо комнаты, заполненной плачущими женщинами, мимо туалета с распахнутой дверью. На унитазе сидел вооруженный мужчина и, судя по блаженному кряхтению, справлял большую нужду.
Романа Кирилловича вывели из подвала другим путем, не тем, каким привели внутрь. Снова усадили в машину и привезли к зданию, похожему на котельную: окон не было, от барака шел горячий пар.
Бетонный барак не мог быть научным центром и, если бы главарь пиратской республики (или кто там у них ответственный?) решил создать комнату для бесед ученых, он бы, наверное, выбрал место получше. Это же склад, пакгауз, это не для людей.
— Здесь живут? — спросил Роман Кириллович.
— Ну, это как кому повезет. Одни живут долго, другие не очень.
Его ввели в пустую комнату. Внутри был один человек, он сидел на корточках, привалившись спиной к стене.
— Это Макар, — сказали Роману Кирилловичу, и затем мужчины, что привели его внутрь, ушли.
— Тут люди живут? — повторил свой безумный вопрос Роман Кириллович.
— Располагайся, мил человек. Я живу, и ты поживи.
— А что, я тут один?
— Почему один? Вот я еще есть. Тебя стерегу. Мало?
— Кроме меня ученые тут есть?
— А ты разве ученый?
— Ученый, — Роман Кириллович ответил тихо, не очень уверенно.
— Это хорошо, — благожелательно сказал его сторож. — И чему же тебя жизнь научила, дядя?
Роман Кириллович не нашелся что сказать. Смотрел в серое лицо человека с автоматом — и все знания его были бесполезны. Что такому человеку можно сказать? Про русскую демократию? Что столичный интеллигент может сказать человеку с окраины, который убивал других людей и которого тоже убьют? И дело вовсе не в борьбе за русскую идентичность, за русскую речь, совсем нет. А в чем дело, ученый не понимал. Роман Кириллович подбирал слова, и все слова оказывались никудышными.
— Да ты не тушуйся, мил человек. Если знаешь, что сказать, скажи. Книжек, поди, много прочел.
— В книжках, — сказал Роман Кириллович, — сказано: не убий. Нельзя никого убивать. Не наше дело судить.
Макар тихо переложил автомат с руки на руку и сказал доброжелательно:
— Да ты не переживай. Ну, мало ли что бывает. Так уж вышло. Никто не хотел убивать. Господь прибрал. Безгрешных-то нет. Ну, убили злые люди, так, поди, за дело убили-то.
Поглаживая приклад автомата, Макар говорил:
— Сам жив, и славно. День еще прожил. Спасибо скажи. Давай ночевать. Поспи, пока дают.
Роман Кириллович почувствовал, как он устал. Он поискал глазами кровать, но ничего похожего на кровать в бетонном помещении не было.
Старый ученый лег на пол, на полосатую цыганскую циновку; нечистая циновка пахла калом, и запах теплых экскрементов успокоил Романа Кирилловича. Он уснул.
