— Скажите, — спросил Марк Рихтер француза Рамбуйе, — ваш род ведь берет начало еще в Бургундском герцогстве? В хрониках Фруассара попадалась фамилия.
— А как же, — благосклонно отозвался Астольф Рамбуйе, — поместье сохранилось. Мы туда на охоту ездим.
— Вот оно что.
Белое-белое окно. Осталось немного, и они уже приедут.
Когда они засыпали, то всегда договаривались, кто кого будет обнимать. Ты сегодня меня обнимаешь, Мария, или я тебя? И она говорила: сегодня — ты. Обними меня сегодня ты, Мария, шептал Марк Рихтер. Прости и обними меня. Я справлюсь. Меня не убьют. Только ты обними меня крепче. Мы совсем одни, и я тебя предал.
Человек в лимонных рейтузах распахнул дверь в купе лондонского галериста и итальянского профессора — Грищенко заглянул к европейцам в поисках интеллектуальной беседы.
— Вы позволите? Устал от людей.
Поскольку ответа не последовало, Грищенко вошел, озарил рейтузами тесное пространство, благосклонно заметил, что общения европейского в снежной пустыне недостает. Когда увидел бутылки с вином, проявил осведомленность. Приятная улыбка раздвинула щеки, оживила полное лицо:
— Неужели бургундское?
Ладонь с короткими полными пальцами ухватила покатые женские плечи бургундской бутылки. Бруно Пировалли, впечатлительный романтик, всегда сравнивал прямые, с развернутыми плечами бутылки бордо с древними каменными куросами — с мужскими фигурами крито-микенского искусства; плавные покатые плечи бургундских бутылок напоминали ему мраморную Венеру Каллипиги. И вот пальцы украинского комиссара крепко ухватили бургундскую бутылку, и Бруно Пировалли почудилось, что Грищенко сжал в своей жмене статую Венеры.
— Боюсь, здесь уже пусто, — сказал Алистер Балтимор. И добавил с британской бессердечностью: — Мы не рассчитывали на ваш визит и уже все выпили.
— Извините, ничего не осталось, — развел руками Бруно Пировалли.
— А вот мы побачим, — комиссар Грищенко требовательно встряхнул бутылку, и то, что еще оставалось на донышке, отозвалось, встрепенулось. Грищенко немедленно переключился на другую бутылку, потом на третью, затем стремительно слил опивки в один стакан и оказалось, что стакан полон.
— Это три разных вина, — заикнулся было Бруно, но осекся, увидев презрительный холодный взгляд Алистера Балтимора. Англичанин не одобрял бесед с плебеями, он следил за действиями комиссара, никак их не комментируя, лишь скривил губы.
— И открыто неделю назад, — волновался Бруно.
Комиссар батальона «Харон» не расслышал, поднял бокал, присмотрелся к напитку, оценил цвет вина, внюхался в напиток, как и положено знатоку, затем отхлебнул, покатал уксус во рту.
— Давно не пил хорошего бургундского, — поделился с европейцами своими злоключениями комиссар Грищенко. — В Париж теперь выбираюсь редко. Война!
Европейцы выразили сдержанное сочувствие.
Григорий Грищенко, однако, был настроен оптимистически.
— Москалей разобьем, отпразднуем победу в Париже. С лучшим бургундским. Конечно, война изменила привычный ритм моей жизни. Вырываюсь на вернисажи нечасто. Вы авангардом, насколько понял, интересуетесь?
Последнее замечание адресовано галеристу. То был, в представлении Грищенко, диалог профессиональный, разговор двух европейских ценителей прекрасного. Алистер Балтимор кивком головы подтвердил предположение комиссара.
— Украинский авангард, уверен, занимает достойное место в вашей коллекции. Не удивлюсь, если первое место. Я прав?
— Сложно сказать, — равномерно бессердечный Балтимор не произносил лишнего. — Коллекция имеет несколько направлений.
Григорий Грищенко придирчиво осмотрел купе, отыскал еще три недопитые бутылки, слил содержимое в бокал.
— Украинский авангард, — комиссар смаковал напиток, слегка причмокивал, — отличается от русского авангарда безудержной свободой. Свобода — наша родовая, национальная черта. Знакомы с философией Ольгерды Харитоновой?
— Нет, — сухо сказал англичанин.
— Напрасно, — заметил Грищенко, — Ольгерда — специалист по рабскому менталитету россиян.
Комиссар выпил уксус, облизнул полные губы.
— Любопытно, — сказал англичанин.
— Мы, украинские интеллектуалы, принуждены были столетиями выносить соседство варваров. Скажу откровенно, Лилиана Близнюк, человек подлинно европейской культуры, физически не выносит соседства России. Дочь посла в Антигуа, она выращена в обстановке рафинированных ценностей западной культуры.
Поскольку Алистер Балтимор и сам прибегал к услугам офшора на Антигуа, он знал, о каких ценностях идет речь.
— Пожалуй, надо размять ноги, — сказал англичанин, — засиделись. Пройдусь по коридору. Спать мы сегодня вряд ли будем, вина у нас больше нет.
Алистер Балтимор вышел из купе, не удостоив Грищенко взглядом, но тот воспринял слова галериста как приглашение к совместной прогулке.
— Что ж, хоть и не парижский бульвар, но фонари горят всю ночь! — куратор из восточно-европейской страны ухватил лондонского галериста за локоть, интимно прижал и не отпускал. — К людям сходим, посмотрим, чем дышит народ!
Интеллектуалы направились по ярко освещенному коридору туда, где на полу спали цыгане.
