Украинские боевики не позволили выключить свет в купе на ночь. Микола Мельниченко, кажется, вообще никогда не спал: прямой, несгибаемый, он сидел на откидном сиденье вагонного коридора — вечный страж. В эту и в последующие ночи — а время в пути растянулось, расписание давно забыли — свет горел. Батальонный командир Жмур объяснил, что обязан держать ситуацию под контролем: надо проверять, что происходит в вагоне. Прошло несколько ночей, бессонных ночей.
Поезд то шел, то стоял — и стоял поезд подолгу, несколько часов кряду, а возле Орши стояли целую неделю; и все это время Жмур следил за порядком, покрикивал на чумазых постояльцев литерного вагона. Микола Мельниченко же, напротив, успокаивал цыган, время от времени окликал их по именам (узнал имена и запомнил), объяснял, что едут они на волю. Ему мало кто верил.
— Время военное, — объяснил командир батальона европейцам, — требуется дисциплина. А эти дикари простых вещей не понимают.
Командир выглядывал из купе в коридор, следил за нарушениями.
— Сиди ровно! Ноги убрал из прохода!
— Не кричи, и так люди напуганы, — сказал командиру Мельниченко. И цыгана успокоил: — Сиди как сидишь, никому не мешаешь.
Старик цыган не понимал того, что ему говорил командир батальона «Харон», впрочем, довольно было повелительной интонации украинского бойца. Старик съежился, поджал ноги.
— Убрала рундук! Не поняла? Не вразумляешь?
Смуглые, невысокого роста люди вздрагивали, когда на них кричали.
И женщина тащила свои пожитки вдоль вагонного коридора, хотя приткнуть вещи ей было некуда. Требовалось показать покорность: отползти дальше по коридору и там устроиться снова. Цыгане разложили пожитки на полу, легли вповалку, детей держали на груди.
Их гортанный говор не был понятен никому, но когда грязные люди плакали, — а некоторые женщины плакали тяжело, навзрыд — их было жалко. Нежная Соня Куркулис переживала, порывалась поговорить с бойцами украинского Сопротивления, но не решалась; в результате метаний и колебаний отдала пачку овсяного печенья женщине с грудным ребенком. Женщина выхватила пачку печенья и прижала к груди рядом с ребенком, прикрыла одеялом.
— Напрасно это сделали, — сообщил Соне Куркулис полноликий комиссар Григорий Грищенко. — Эти попрошайки всегда стараются нас разжалобить.
— Чем вам не угодили цыгане? — спросил Марк Рихтер.
— Это ромы, — рыжеволосая Лилиана привыкла точно именовать проблему, называть вещи своими именами. — Все они дикари, а эти еще и воры.
— Не стоит так говорить, Лилиана, — хмуро сказал Микола Мельниченко, — мы все устали, но обижать нищих не стоит. Для кого-то и мы — дикари.
Кто такие цыгане, никто в вагоне толком не знал, даже просвещенная публика из Оксфорда не сумела договориться. Суждения высказывались разные. Православные? Какая-то у них смешанная вера. Индусы? Бруно Пировалли, специалист по тоталитарным режимам, и Астольф Рамбуйе, брюссельский чиновник, занимающийся правами человека, высказались неопределенно: в годы нацизма погибло, кажется, полтора миллиона. Или два. Что-то в этом роде. Государственности нет, анархия и воровство. Вот и все, что могли сказать эти информированные мужи. Кто-то там из цыганских баронов встречался с министрами иностранных дел Европы — будто бы им права обещали. Но даже в Брюсселе на это давно махнули рукой. Черт ногу сломит с этими референдумами, правами, претензиями. Вот, скажем, в Молдавии будто бы гагаузы хотели отделиться, а Молдавия не разрешила. А может быть, и не было никаких референдумов: гагаузов по пальцам пересчитать можно, какие уж тут референдумы. На планете гагаузов осталось несколько тысяч, едва ли намного больше, чем амурских тигров или белых медведей. Но ведь об амурских тиграх заботятся, думал Марк Рихтер.
