— Что такое личность, мне кажется, я знаю. У нас с женой есть подруга. Она итальянка и живет далеко отсюда, в маленьком местечке Арезе под Миланом. Мы видим Кристину нечасто. Может быть, в общей сложности, видели двадцать раз за всю долгую жизнь. Ее зовут Кристина Барбано. У нее прекрасные зеленые глаза, и она всегда поступает так, как нужно и правильно. Не морально, понимаешь, Теодор? Не морально! Никто не знает, что такое мораль, даже Кант не знает. Он ведь никогда никак не поступал сам — у него и причин не было «поступать». Его жизнь была дистиллирована, можно это считать моралью. Но Кристина прожила жизнь, такую же, как все мы, а в этой жизни есть всякое — только нет дистиллированной морали. И она все время совершала поступки. Она поступает не морально, но «кристинино», и это всегда оказывается так, как всем хорошо. Когда надо и когда беда, она поможет, когда надо, промолчит, когда надо, придет. Ведь это самое важное. Мораль здесь, в сущности, ни при чем. Императивы хороши для императоров и философов. У обычных людей все проще. Мне нравятся обычные люди. Есть Кристина. Она — личность. А как этот феномен объяснить иначе, я не знаю.
Стивен помолчал.
— Я знаю одного человека, который много лет живет с парализованной женой. И пьет с ней по утрам чай. Я знаю человека, который воспитывает ребенка-дауна и счастлив с ним каждую минуту. Я знаю женщину, которая вышла замуж за больного раком. Я знаю старика, который сидит рядом со своей больной старухой и радуется, что может держать ее за руку. Я знаю одного человека, который поехал искать брата, чтобы найти себя. Все это разные личности. Совсем не похожие друг на друга.
Стивен подумал еще немного.
— А история… Как историю определить мне, социологу? Мы, социологи, ведем статистику, подсчитываем голоса, узнаем подробности выборов лидера, копим сведения о социальных группах, об их доходах и надеждах, складываем эти знания вместе и ждем, что из наших знаний сложится понимание человеческого общества в целом. Называем эти знания фактами. Хотя каждый факт (и это мы тоже знаем) уравновешен фактом с противоположными результатами. Но продолжаем накапливать знания о мире. А понимания нет. Понимания нет потому, что рождаются новые люди, и они приходят в мир не с дистиллированной моралью, а с уникальной любовью и надеждой. Они личности не потому, что принимают или не принимают категорический императив. Их социальная страта имеет небольшое значение. Они могут быть даже игрушками. Вот, скажем, знал ли медвежонок Винни Пух о категорическом императиве? Он большой любитель меда, и слишком плотно ел в гостях. Однако Винни Пух — личность. Людей трудно и не нужно обобщать в единую абстрактную массу, потому что абстрактной морали нет. Кристина права тогда, когда поступает по-кристининому, а Теодор — когда поступает по-теодорову. Вы поступаете различно! И категорический императив не работает! Не надо, чтобы Кристина поступала по-теодорову! Не надо, чтобы Теодор поступал по-кристининому! Все не должны поступать одинаково, иначе Третий Рейх станет царством категорического императива. Но все люди — родственники, и надо надеяться, что ваши с Кристиной поступки не противоречат друг другу. Вот и все. Только это и важно. Остальное важно меньше, многое говорится зря. История — это череда неудачных попыток объяснить общество разных людей как единое целое. Но люди неповторимы.
Теодор обнял Стивена, потому что увидел, что у того в глазах слезы. Однако Стивен Блекфилд тихо снял руки Теодора со своих плечей. Он стоял прямой, почти такой же сухой и твердый, как Мария Рихтер.
— Мы с тобой знаем еще одну женщину, — сказал Стивен Блекфилд. — Видишь ли, Тео, определить поведение этой женщины через следование «категорическому императиву» невозможно, поскольку она поступает так, как другим поступить не дано. И она не ждет, что другие поступят так же, как поступает она. Эта женщина сама по себе и есть категорический императив, причем это утверждение, высказанное в одиночку и не для общего употребления. Не уверен, что понятно выразился. Человек есть цель в себе, говорит Кант, и тут же вводит абстрактную мораль в виде категорического императива. Но абстрактное обобщение не производит ни морали, ни истории, ни знания. Моя зеленая Англия останется зеленой Англией, а белая снежная Россия останется снежной Россией. Напористые идеологи могут отрицать уникальную сущность, объявить несуществующей, но сущность не исчезнет — ни английская, ни Кристинина, ни русская.
— Неужели не исчезнет? Куда перейдет наша сущность, — спросил рассудительный Теодор Диркс, — когда нас с тобой не будет?
— Полагаю, наши сущности будут жить в плюшевых игрушках, — сказал Стивен Блекфилд. — Мы ведь с тобой знаем их, встречали, не так ли? Моя сущность уже давно перешла в плюшевого Винни Пуха.
— А моя?
— Как, ты разве не знаешь?
— Расскажи.
— Однажды ты сам поймешь.
