— Бедные люди, бедные тщеславные люди. Русская интеллигенция ищет новую семью и достойное окружение. Я не злорадствую, оттого что им сегодня плохо. Я всем желаю добра, я их люблю. Сейчас я всех людей люблю. Уже не осталось времени ненавидеть. Общее существует, как существует семья, общее — не хорошее и не плохое, оно просто общее. Знаешь, когда я впервые услышал от интеллигентов, что виновата русская культура и русские люди, что это не политики организовали войну, а просто русские убивают украинцев, мне показалось, что я слышу умалишенных.
— Умалишенных? — спросил брата безумный Роман Кириллович. — Нет, они в здравом уме. Они сознательно отказались от семьи. От семьи отказаться легко. Вдруг найдешь другую семью? Другую любовь. Как это сделал ты. Ты одумался. Сколько в тебе сейчас прекраснодушия, — сказал безумный Роман Кириллович. — Хоть бы малую толику этого прекраснодушия ты отдал старшему брату. Когда тебя носили волны успеха. Поздно.
И Марк Рихтер не знал, что на это ответить.
Он говорил еще долго, вспоминая свою Марию, он описал брату ее сухие строгие руки и сжатые губы.
— Я стараюсь представить себе, что сказала бы тебе Мария, и не могу. Она бы промолчала.
— И ты молчи.
Но Марк Рихтер говорил:
— Поразительно, что многие из тех интеллигентов, что отказались от России, кто настаивает на этнической и культурной вине русских, цитируют стихотворение Ахматовой «Мужество». Ты помнишь это стихотворение. «Час мужества пробил на наших часах, и мужество нас не покинет». Российский интеллигент еще не сумел отказаться от Ахматовой, хотя все уже отказались от Бродского и Пушкина, от Достоевского и Толстого. Ахматова успела стать их гламурной иконой. И невдомек им, смешным энтузиастам, что Ахматова была с народом, несмотря на то, что ее сын сидел в лагерях, что ее мужа расстреляли, что ее друзей арестовали и погубили. Кто их всех погубил? Вероятно, народ. Но она была с народом. И Бродский, эмигрант. И Пушкин, который боялся «бессмысленного и беспощадного» народного бунта. В огне и в любви брода нет. Быть с народом — значит быть с людьми, с общиной — быть вместе и в минуты безусловной славы и правоты этого сообщества, и в минуты его несчастья и его ошибок. Только так ты можешь передать народу свой разум. Так точно и в семье: когда твой сын, отец, брат совершил ошибку, ты не вправе отвернуться от него, он — что бы ни случилось! — все равно твой брат, отец и сын. Вы плоть от плоти и кровь от крови. Более того: не одно племя, не одна нация, но все человечество — наша семья: и мы не вправе ненавидеть и возвеличивать ни один из народов планеты, но все народы и всякий человек — часть нашей общей семьи. Мы не имеем морального права осудить ни один народ, тем более тот народ, среди которого выросли. Мы не имеем права отвергнуть братство, данное нам Богом. Это завет Отца Небесного, выше этого нет ничего.
Роман Кириллович словно впервые увидел брата. Он кивнул ему — так, как ободряюще кивал своему младшему брату много десятилетий назад.
— Продолжай, — сказал старший брат.
— Знаешь, брат, откуда возникла моя насмешка над братством fellows Камберленд-колледжа? Не извиняет моей насмешки, я сожалею о ней. Мне стыдно, что предал братство колледжа. Но описать причину возникновения своего настроения могу. Случилось так, что один из наших ученых воронов был арестован полицией за хранение детской порнографии — непристойных фотографий с участием детей. Это был преподаватель философии Пол Кинг, толстенький, маленький человек лет шестидесяти или старше. Его приговорили к году тюрьмы и лишили работы, разумеется. Это соответствует закону, все справедливо, а детская порнография — омерзительная штука. Все верно. Но мне стало неприятно, что на общем собрании ученых воронов, fellowship, этого несчастного больного старика единогласно прокляли и осудили. Никто не старался вспомнить ничего хорошего о нем, а Пол Кинг был членом нашей семьи. Он пил с нами лафит за high table и пил с нами чай с маффином в common room. Мы все вместе смеялись проделкам БоДжо — Бориса Джонсона, — мы вместе рассуждали о диалоге Платона «Пир», помню, как в большой компании мы рассуждали о скульптурах Фидия. Это пустяк, да. Но мы ведь были собеседниками, членами одной семьи. А еще этот горе-профессор был болен, у него была операция, и он много недель лежал, одинокий больной человек. Никто даже не сделал попытки понять, что эта мерзкая детская порнография была его единственным вечерним развлечением. Вот он приходит один в пустой дом… Да, он мог бы читать всю ночь Платона, знаю! Плохо! Отвратительно! Грязно! Но он был членом нашей семьи. Что же теперь делать? И тогда я встал, сам не знаю, почему это сделал, и сказал, что должен перед всеми покаяться: я тоже часто заглядываю на сайты с детской порнографией, смотрю эротические фильмы и занимаюсь мастурбацией. Это было неправдой, все поняли, что я так говорю нарочно, и все засмеялись. Но я лишь хотел привести им пример, напомнить фразу Иисуса, сказанную в отношении блудницы: кто без греха, пусть бросит камень.
