Прошли вдоль берега озера Tегель и оказались перед домом семьи Круг. На зеленой лужайке чинно стояли гости, дамы в черных длинных платьях, мужчины в темных костюмах. Закатное солнце поблескивало на высоких бокалах с шампанским, аккуратно вился синий дымок от сигарет, велась и беседа, прерываемая смехом. Неуютно стало Вильгельму в светлом льняном пиджаке, в рубашке с расстегнутым воротом. А жена угадала настроение вечера и явилась в темном костюме с белой блузой. Он преодолел смущение и шагнул к людям. Откуда-то сбоку вывернулся Лева, в черном, но без галстука. Сообщил, что видные люди из верхних эшелонов культуры Германии заинтересовались его романом и требуют сценарий для съемок фильма.
– Книга разошлась, тема актуальная – засилье и бесстыдство русских кланов в Германии… Виля, а давай вместе вдарим по немецкому кино, засядем и засадим… – он похлопал Вильгельма по плечу, взглянул на жену. – Ах да, тебе не до этого. Это шанс, Виля, шанс… Пойду, послушаю, извините, – и растворился в вечернем полумраке.
– Вот змей, видишь, как надо бороться. – подытожила негромко жена.
Хозяйка, обойдя все группки и пообщавшись с каждой, подняла колокольчик и, позвонив, пригласила в дом. Гости чинно расселись, муж разнес угощения, подлил шампанское. В конце концов все присмирели на своих местах, и Изольда, побледнев, сказала:
– Друзья мои, не судите строго, но судите конструктивно…
– Милая, мы с тобой, – раздался голос Левы.
Вильгельм вздрогнул. А она благодарно взглянула в сторону бывшего журналиста, нервно вытерла вспотевшие подмышки белым маленьким платочком.
– Это мое первое, но почти полноценное детище. Второй месяц я живу в своей нереальности, переживаю замечательное чувство. Легкое, нежное, трепещущее… даже не знаю, как описать!
– Ты слышал, ты слышал, – толкнула жена.
– Я не только слышал, я и видел, – буркнул Вильгельм.
Изольда читала, на стульях мирно переговаривались, Вильгельм подремывал. Не прошло и получаса, как кто-то энергично захлопал, Вильгельм поддержал. Жена с негодованием взглянула на мужа.
Гости долго не расходились. В саду было уютно, над озером рассыпались звезды в черном небе, а хозяин, муж Изольды, все потчевал и потчевал вином, да и бутерброды выглядели очень аппетитно.
Дома, уставший от бездарного вечера, Вильгельм раздраженно бросил: «Откуда у людей столько денег, чтобы накормить такую прорву гостей». Жена попросила не завидовать чужому успеху, а сходить к сыну и поговорить с ним как отец. Грегор в комнате не один, она расслышала голоса.
И верно, в столь поздний час там сидел Ян. Внезапно охватила неприязнь к юноше, к его ласково-вкрадчивой улыбке, к жирному голосу, к тому, как он расслабленно полулежал в кресле. И вновь явственно проступили черты чего-то очень знакомого и неприятного. Ян взглянул на вошедшего, маленькие черные зрачки в упор выстрелили. Вильгельм вздрогнул от неприятного воспоминания: кто-то очень давно тоже жадно исследовал его своими острыми злобными глазками. Ян спокойно поменял положение в кресле и продолжил, растягивая значительно слова:
– Поверь мне, брат, им нужно другое, действуй!
Грегор смущенно улыбнулся.
– Но как?
– Прижмись случайно, поцелуй, от мужских сильных рук они тают. Она у тебя первая!? – посочувствовал Ян.
Грегор закатился смехом. «Вот тебе и мальчик-с-пальчик», – изумился Вильгельм, значительно откашлялся, решив поставить юнца на место, но и слова не успел вымолвить, как сын заявил:
– Отец, дай мужикам поговорить.
– Ну если здесь одни мужики… – и вышел.
Рассерженной жене пояснил, что там все нормально, молодые мужчины обсуждают важные проблемы. На вопрос, как долго, пожал плечами. Уже в постели растерянно подумал осыне. Бедный мальчик, непросто приходит мужской опыт, иногда длится пустыми годами. Ян опробовал что-то, если не лжет…
В Сибири и ЭТО было по-своему. Далеко, далеко в детстве, сидя во тьме сарая и задыхаясь от непонятного жжения во всем теле, выслушивал он с друзьями одного приезжего, юркого, смуглого, мускулистого 12-летнего столичного жителя о его поразительных успехах с девчонками. Над местными обидно смеялся, сплевывая папиросную горечь на землю, – в «войнушку» заигрались.
И незвано-непрошено моментально возник следующий кадр, и обдало не остывающим жаром того ледяного вечера в замшелом городке.
Он стоял, окруженный волками, слышал, как клацали зубы от нетерпения. Чужая ненависть расплющила, унизила, раздавила, и предотвратил нападение, с трудом разлепляя неживые губы, сказал и показал:
– ТАМ живет Шурка-давалка, бабушка знает.
Они умчались, бросив его одного стоять под лютым морозом.
«О Боже, что они могли с ней сделать, эти звери!?» – он обессиленно простонал и смолк, испугавшись разбудить жену.
Потом иногда встречал эту девушку, закутанную в шали, и бежал, боясь ее глаз. И мысли сейчас, тоже струсив, побежали прочь. Как утопающий за соломинку, ухватился за последнюю: «Ах, детство, детство, не ведаем, что творим. Маленькие зверьки, живущие инстинктами».
Постукивал будильник, дышала ровно жена. Стараясь не потревожить ее сон, он встал и вышел, сутулясь, на балкон.
