Пасти разинуты, дышали прерывисто, с хрипом, со свистом, взгляды горели ненавистью. Кротан не выдержал:
– Зачем детей-то? Ведь свои, не чужие, к наркотикам приучаете?!
– Э-э, – отозвался Хомякович, – одно имя – волки́. И я вступил.
– Послушай, что ж ты не дорожишь семьей? Что ждет их, сам-то представляешь?
Тут Султан весь подобрался, как к прыжку, и понесло его:
– Что, начальник, крутить нас хочешь? Ну крути, крути, только знай, мент берлинский, мы уже давно крученые и перекрученные, мы, ты знаешь, мы… ты… Ну думаю, все, сейчас в истерику бросится. И ведь бросился, и прямо на землю-матушку, давай ее грызть клыками, царапать когтями, пена у пасти, глаза того и гляди выскочат. Не в первый раз, знакомая история.
– Ты театр-то кончай, – примиряюще заметил я. – Не унижайся, ты же матерый.
А он зашелся: пена через пасть, глаза из орбит полезли, хвост обмяк, нутришко-то дрожит, от отчаяния на все пойдет. Ну думаю, Зыч, конец тебе подходит, накатают телегу, что подозреваемого до суицида довел.
– Ребят, пора «Промон» вызывать, вязать их будем, его в санчасть.
– Не позволю, – Шахиня рванулась, лапы врозь. – Не позволю, он все мое, мое, – и зарыдала над мужем.
К счастью, подоспел спецназ, бандитов повязали, побросали в машину и укатили.
Мощь настоящей любви потрясла меня, я прислонился к деревцу, тонкому и гибкому.
Год назад наш конфликт вошел в пике, о ту пору и случилось жуткое. Доведенный до белого каления, я закрыл Лелю в клети для кур, за яйцами туда пошла. Моя девочка остервенело бросалась на прутья, грызла их, бедная, я безмолвствовал. И вдруг с незаячьей силой раздвинула, вырвала один, самый острый и длинный, догнала меня и вонзила.
Отлежал в клинике два месяца, посещала регулярно, апельсины носила и вазелин. Фрукты отдавал мартышке, что лежала рядом после перитонита, она смазывала мою глубокую рану.
– Зыч!
Я встряхнулся, кругом простирались снежные поля и леса.
– Смотри, – Миха показал комара, помятого и дрожащего, – под Ханом лежал, вот дрянь, думал, пронесет.
Зазвонил мобила, Кротан прослушал и на колени:
– Косяк… скончался…
– Дознание…не медля… – глухо проронил я.
Ребята поставили комара на спину Стукача раком, я отвернулся, ибо началось. До заката с ним провозились, пока не запищал:
– Мордарооооож! – и испустил дух.
– Отмучился, бедный, – бывший аптекарь Хорькович сплюнул.
Я потерял сознание, работа делает нас бессмысленно жестокими.
«Жуткие события в лесах всколыхнули общественность Берлина и вызвали международный резонанс, партии города взволнованы, собирают гремиум. Дорогу Зыча устилают трупы…»
– Да погаси ты радио, Стукач! – Миха оттирал меня снегом.
– Спасибо, – прошептал я. – Берем старого потаскуна.
Яростно блеснули глаза и обнажились клыки.
Солнце село, ночь опустилась, мы вошли в городок. Дом шефа стоял на краю, окна темные, без света, залегли в кустах.
Измученный воспоминаниями, смертью брата, дознанием, признанием, понял: могу сорваться, потому передал именное оружие Кротану. Настороженное молчание окружало нас.
– А ты бы удержал своего одноглазого разбойника?
– продолжил давно забытую перебранку Стукач.
– Хоть и друг я тебе, но скажу: ты кобель, – упрекнул Миха.
– Парень, ты не в себе, да? Идет она, несет свое сокровище, ножками изящно ступает как по тонкому льду, моя балеринка, хвостик приподнят, а запах, а запах, – Стукач простонал.
– Точно, – отозвался Хорькович, – найти бы того, кто это придумал, и скàзать ему спасибо от всех нас, многозарядников.
– Да кобель он! Щенки в каждом дворе.
– А ты считал? По судам замотался, носы-то у них не мои, бульдожьи! – огрызнулся Стукач.
– Слыхали, Барсукович от счастья повесился, – Хомякович откашлялся.
– Да ты что?
– Зизи предложила и сердце, и вымя.
– Которая с реки? Так она ж коза! – рассмеялся Кротан.
– Вот он и повесился, не выдержал. Стервы они все, стервы, – буркнул Хомякович. – Я знаю.
– Не скажи, не скажи, – взволновался Кротан.
– У соседа милейшая жена, он в командировку, она ко мне, и как! Не стерва, нет!
– Смотри, отблагодарит сосед-то…
Ну завелись мужики, я знаю одно – справедливость должна быть и в сексе. Закрыл глаза, и явилось бескрайнее поле с золотистыми цветами, с радужными стрекозами. «Белыч, Белыч…» – и сердце забилось. Леля, Леля стояла на горизонте и тянула ко мне свои нежные лапки. И вознесся я и понесся, не чуя земли под собой, все ближе и ближе…
– Зыч, Зыч, ты чего? Он идет.
Все ближе и ближе чавканье, прерываемое пошлым:
«Йа-ля-ля, йа-ля-ля…». Остановился перед нашим кустом, задрал лапу.
– Ах ты ничтожество, – возопил Хорькович, метнулся из засады и вцепился в пасть бульдогу.
Толстый, пьяный шеф от страха присел, утробно завыл, бросился наутек, мы за ним. Кротан колотил по его лапам моим пистолем, Хомякович на его загривке готовился снять скальп, двухметровый Миха телом перекрыл путь, Стукач ухватился за что-то снизу, и страшный крик сотряс округу.
– Не оторви, не оторви, – завопил я, – он нужен нам живым!
Стукач не отзывался, мы сурово придвинулись, шеф еще дергался.
– Ребята, – прохрипел он, – уберите… псину…
С трудом разжали стальные челюсти, Стукач отпал.
