— Послушай меня, Люси, это очень важно. Эль Бендито на самом деле зовут Марио, он точно слепой, но, быть может, потому, что ему нарочно повредили глаза по крайней мере лет двенадцать назад. Человек, с которым я тут говорил, думает, что это произошло во время диктатуры, которая началась в тысяча девятьсот семьдесят шестом году и длилась семь лет. А ведь известно, что глаза Микаэлю Флоресу вырезал кто-то, обладавший медицинскими навыками. Быть может, сам Харон. Это меня наводит на мысль, что и глазами Марио тоже он занимался. Хотя, по твоим словам, Харон родился в семидесятом, значит во время диктатуры он был всего лишь ребенком. Как же он мог совершить такую гнусность с глазами Марио, если ему не было и десяти лет? По-моему, этот ужас случился намного позже.
Шарко размышлял. Нет, диктатура тут ни при чем, но она, возможно, сыграла свою роль в формировании личности Харона. Когда она началась, ему было шесть лет и тринадцать, когда закончилась. Он, конечно, знал только насилие, крики, кровь. Был ли он из детей, похищенных генералом Виделой? Или же его при рождении украли в Испании, а через несколько лет перевезли в Аргентину? Был ли он воспитан кровопийцами, военными, теми, кто похищал и убивал по приказу безумца?
Он подумал о том, как пытали Микаэля, и решил, что наверняка следует остановиться на второй гипотезе.
Харон явно был продуктом кровавой диктатуры. Извращением.
На аперитив ему принесли пикаду — острую закуску из оливок, копченостей, сыра, а также аргентинское пиво «Quilmes». Лейтенант поблагодарил официанта, проглотил оливку и вернулся к разговору.
— Есть один приоритет: если сегодня вечером операция у Стикса провалится и Камиль ничего не обнаружит, посмотрите прямо с завтрашнего дня, не случались ли такие же истории в Косово или Албании. Я имею в виду похищения, уродование глаз или тел. Там ведь в начале двухтысячных был конфликт, бомбардировки и все такое. Не исключено, что кое-кто воспользовался царившим там хаосом и занялся чудовищными экспериментами и прочими зверствами. Может, в связи с этими гнусными фактами Микаэль Флорес и затеял свое расследование?
— Отлично, — отозвалась Люси. — Я это организую.
— Передашь Николя то, что я тебе рассказал?
— Сразу же. А как у тебя? Что поделываешь?
— Отдохну немного, а через несколько часов поеду в психбольницу возле Корриентеса, куда наведывался Микаэль Флорес во время своего аргентинского путешествия. Марио — умственно отсталый, возможно, он оттуда. Предпочитаю ехать ночью, чтобы прибыть на место завтра, часов около десяти-одиннадцати утра.
Шарко положил руку на живот, потому что в желудке заурчало.
— Давай-ка вернемся к делам попроще. Так ты говоришь, Николя и Камиль сгоняли в Испанию? Оба?
— Да, как я недавно узнала.
— Ха, воркуем, воркуем! — отозвался Шарко с улыбкой. — Для Николя это хорошо. Может, поймет наконец, что в жизни есть не только работа.
— А ты его будто оберегаешь, опекаешь, — заметила Люси. — С чего бы это? Уж не потому ли, что сам был точно таким же в его возрасте? Упрямый, одинокий трудоголик, до тошноты торчащий в конторе. Не хочешь, чтобы он повторял твои ошибки, так, что ли?
Взгляд Франка стал рассеянным. Он в задумчивости возил пальцем по столешнице.
— Ладно, держи меня в курсе насчет операции у Стикса, о’кей? А теперь я должен с тобой проститься.
— Почему ты всякий раз увиливаешь, как только речь заходит о твоем прошлом?
— Я не увиливаю. Просто возникла кое-какая срочная надобность.
— Какая еще надобность?
— Поесть.
И он положил трубку.
Эреб мог бы привести и другую цитату: «Раз я считаю, что попал в ад, значит так оно и есть».
Парижские катакомбы.
Камиль уже слышала о них. Земля под столицей изрыта норами, будто сыр эмменталь. Триста километров галерей, иногда многоэтажных. Под землей добывали камень для того, чтобы строить на поверхности. И не стоит забывать, что в стародавние времена с их опустошительными эпидемиями Париж переполняли трупы, так что некоторые его кладбища было решено перенести в катакомбы.
С тех пор из уст в уста передавались самые ужасающие легенды. О людях, заблудившихся в бесконечных коридорах и превратившихся в привидения, о внезапно гаснущих и перестающих работать карманных фонариках, о чудовищных животных вроде крокодилов, населяющих черные воды… И наверняка там были и другие мрачные места, вроде Запретного рынка.
Камиль довольно долго шла с фонариком по узкому туннелю. Ее руки касались стенок с нацарапанными на них посланиями: «Пустое место, обнаружено 4 июля 1851 года» или же «Стой. Здесь начинается царство смерти». На каждом разветвлении она вспоминала слова хранителя места, Эреба: все время забирать вправо. Она думала, что, отдалившись от наружной жары, найдет здесь прохладу, но воздух был обжигающим, им почти невозможно было дышать, словно он поднимался прямо из самого чрева земли.
Внезапно послышался гул. Вибрация шла отовсюду и ниоткуда и длилась, быть может, секунд десять.
Метро, — подумала Камиль. — Прямо надо мной.
