Вдруг Николя Белланже расхохотался. Да так, что ему даже стало больно внизу живота. Слишком много там накопилось узлов. Но как же давно он не смеялся от всей души!
— Вообще-то, надо бы вас поучить! Хоть один совет: бросайте эту гадость, пока она вас не сожрала.
— Китайская пословица гласит, что надо пользоваться жизнью, пока жив, потому что позже такой возможности не будет.
— Так вы фаталистка?
— А как ею не быть, если мне уже пришлось столкнуться со смертью?
Она пожала плечами и продолжила:
— Да к тому же пора перестать говорить обо всяких гнусностях, сегодня мы уже получили свою дозу.
— Думаю, да.
— Честно говоря, я предпочитаю не думать также и о завтрашнем дне. Это так хорошо — принимать жизнь такой, как она есть, без планов, без ничего. Позволить ей нести себя. Забыться. — Она глубоко вздохнула. — То, что я хочу вам сказать, ужасно, но это расследование, хоть и причиняет мне боль, создает у меня впечатление, что я живу. Порой жизнь начинается по-настоящему, лишь когда знаешь, что смерть близка.
— Вы часто говорите о смерти, но вы же еще молоды.
Сейчас они стояли лицом к лицу. Камиль чувствовала в себе тепло, что-то необычное, беспокоящее. Стихийные чувства, которые, однако, она постаралась подавить. Тут ее часы зазвонили и своим звонком вывели ее из затруднения.
— Пора, — сказала она со вздохом.
— Пора?
Она достала из кармана свой «еженедельник», контейнер с семью отделениями, и вынула оттуда маленькую круглую таблетку:
— Циклоспорин всегда при мне. Это… для сердца. Луазо проголодался.
Она проглотила лекарство, запив его маленьким глотком вина, и показала запястье:
— У меня часы с четырьмя разными сигналами. Два для утра, они следуют друг за другом с разницей в пятнадцать минут, и два для вечера: десять часов и двадцать три часа. Я знаю, двадцать три часа поздновато, но я полуночница, поздно ложусь. А двойной звонок — это на тот случай, если я не услышу первого.
— Предусмотрительно.
— Лучше быть предусмотрительной, когда носишь в груди бомбу замедленного действия.
— И долго вам принимать эти лекарства?
— Пожизненно. Забывчивость быстро ведет к началу отторжения. Сердце работает с перегрузкой, несется на всех парах, впечатление такое, что вот-вот взорвется. — Она поморщилась. — Такое со мной уже случалось, жуть. А чтобы наверстать упущенное, вас пичкают кортикоидами. В общем, сплошное наслаждение.
Ей удалось обратить все в шутку, так надо было. Повисла длинная пауза, и нарушил ее Николя:
— Сегодня за столом все пошло как-то слишком быстро. Мне даже показалось, что я вас чуть ли не вынудил спуститься послезавтра в это гнусное место. Во всяком случае, ничего не сделал, чтобы воспрепятствовать этому. И уже начинаю сожалеть.
— Вы тут ни при чем. Гарантирую, что я бы сделала это в любом случае. Теперь уже не могу повернуть назад. А впрочем, и не хочу.
Она посмотрела на небо. Блестели тысячи звезд, некоторые из них падали. Молодая женщина почувствовала себя свободной, далекой от своей казармы. Больше не катиться по накатанной дорожке, забыть о правилах. Мчаться вперед напролом, не размышляя.
— Сейчас время Персеид, — сказала она. — Эти крошечные метеоры еще называют слезами святого Лаврентия. Если хотите загадать желание, то сейчас самое время.
Но обернувшись, заметила, что Белланже зевает.
— Простите, — сказал он, — но, честно говоря, мое самое заветное желание — это проспать всю ночь. За два дня я спал, наверное, от силы два часа.
— Я и сама не слишком далека от вашего достижения. Думаю, пора идти спать.
— Только не мне, к сожалению, еще с бумажными делами надо разобраться. Гадость, но на завтра нельзя перенести, мой дивизионный комиссар шуток не любит, если понимаете, что я имею в виду.
— У нас в центре тоже такой есть, только в версии полковника.
— Я вам забронировал место в гостинице, в паре километров отсюда, в центре городка. Как выйдете из дома, все время прямо.
— Отлично.
— Тогда вот как мы завтра поступим: утром вы дадите показания, чтобы нам быть максимально честными. В официальной версии укажете, что хотели всего лишь узнать, кто ваш донор, и это вас привело к Флоресу, а потом к Ги Брока. Вы не входили в дом фотографа и ничего оттуда не «заимствовали». И вы понятия не имеете, кто такой Драгомир Николич. Идет?
— Превосходно.
— Я сам их у вас приму.
Она с улыбкой кивнула:
— Так мне будет спокойнее.
— После этого я больше не хочу вас видеть на Набережной. Вы исчезнете и полетите в Испанию, а свои тамошние находки передадите нам. Если они способствуют расследованию, то мы, грешные, официально их оформим и возьмем на себя.
— Договорились.
