«Славлением» Екатерина II и митрополит, во время рождественского поста, отметили окончание «великих дел».
А вот запись о первом дне появления «записок» графа А. П. Шувалова:
«31 июля 1786 года. Отыскал бумаги… тут есть записки Г. Андрея Петровича Шувалова».[77]
И в 1792 году появился державно отредактированный «Летописный свод государства Российского» в пяти томах. Но прямо, как в анекдоте, был он сочинен — «Летописцем Русским».
А дальше пошло-поехало. Остальное, как говорят, было делом техники и усердия.
«Мусин-Пушкин Алексей Иванович… граф, русский гос(ударственный) деятель… удалось открыть Лаврентьевскую летопись… он опубл(иковал)… „Слово о полку Игореве“ под назв(анием) „Ироическая песнь о походе на половцев удельного князя Новгорода-Северного Игоря Святославовича (1800) год“».[78]
М. Карамзин намного перещеголял А. И. Мусина-Пушкина.
«Я искал древнейших списков… В 1809 году, осматривая древние рукописи покойного Петра Кирилловича Хлебникова, нашел я два сокровища в одной книге: Летопись Киевскую, известную единственно Татищеву, и Волынскую, прежде никому не известную… Через несколько месяцев достал я и другой список их: принадлежав некогда Ипатьевскому монастырю, он скрывался в библиотеке С. Петербургской Академии наук между Дефектами».[79]
Я надеюсь, читатель понимает весь комизм данной ситуации. Оказывается, и Екатерина II, и митрополит, и епископы, и все подручные Императрицы были величайшими «недорослями». У них под рукой, что называется, валялись древние «Летописные своды», а они их не заметили. Епископы не знали, какая старинная литература находится у них в монастырях, А. В. Храповицкий «не соизволил» заглянуть в библиотеку Академии Наук. А сами сотрудники Академии, писавшие Оды Екатерине II, не знали собственной библиотеки.
Естественно, все эти «поиски» Мусина-Пушкина и Карамзина с высоты сегодняшнего времени выглядят элементарной ложью. Все «вновь разысканные» своды, как близнецы-братья «изготовлены на одной колодке» то ли «Екатерининскими ребятами», то ли «первооткрывателями». Каждый из «вновь найденных» летописных сводов имел свое какое-либо уточнение или «подстегивал» к Киевской старине новую «великорусскую» землю, то ли Тверскую, то ли Рязанскую иль Московскую.
Но все «вновь найденные» летописные своды прошли жесточайшую цензуру. Необходимо уяснить — Екатерина II в вопросе издания литературы, особенно церковной и исторической, была до предела жесткой.
Послушаем русских людей, подтвердивших эти слова:
«Вошелъ съ почтой послъ Пушкина. Сказывали, что Елагинъ дивится, откуда собранъ родословникъ древнихъ Князей Россiйскихъ, и многое у себя въ Исторiи поправилъ…
Здъсь говорится о родословiи Великихъ Князей, составленномъ Государынею».[80]
Запись сделана 4 мая 1793 года, то есть после издания Екатерининского Летописного свода в 1792 году.
А чтобы уважаемый читатель не сомневался, я привожу еще одну выдержку из книги статс-секретаря.
«25 июля (1787 год). Приказано написать в Москву (указ Императрицы), чтоб запретить продажу всех книг, до святости касающихся, кои не в Синодальной типографии печатаны».[81]
А так, как в Российской Истории, множество ее деятелей возведены Русской Православной церковью в сан святых, сразу становится понятным, что сия литература подпадала под двойную цензуру — государственную и церковную. И эта цензура существовала вплоть до большевистской.
Послушай, уважаемый читатель, подтверждение этим словам:
