Поразмыслив минуту-другую, я зашагал по тропинке, которая вела от места нашего приземления к соседнему лесу, и вскоре вступил под сень огромных деревьев, пытаясь усыпить ходьбой свою боль и словно утратив впредь всякую цель в жизни. И тут я услышал позади себя бесшумные шаги. Обернулся: меня преследовала женщина-гусеница. Я поведал ей о своих невзгодах. Она слушала меня с удивительной доброжелательностью, улыбка то и дело озаряла одухотворявший ее лицо изысканно чувственный рот, и я понял, что мне надо просто-напросто отдаться судьбе, которая послала меня ей на пути, ну а ее наверняка должна куда-то привести.
Здесь мне нужно вернуться назад и объяснить читателю, как при посредничестве своей хозяйки я в первый раз столкнулся с женщинами-гусеницами. Она видела мою меланхолию и, догадываясь, что мне кой-чего не хватает, подпустила одну из них ко мне в постель. А это, смею вас заверить — и уж кому как не мне знать, о чем я говорю, — один из самых удачных их гибридов. Существа без каких-либо членов, с такою же бархатистой, как плева, кожей, увенчанные в отсутствие шеи на обоих концах головами, главным украшением которых служит рот. Одна из них выделяется еще и миндалевидными глазами, чей томный взгляд просто обволакивает. Они достигают метра двадцати, метра пятидесяти, если пользоваться нашими единицами, очень редко больше. Передвигаются на двух рядках ложноножек, которые покрывают их грудь вкупе с присосками (поначалу я принял их за маленькие сосочки). Эти гусеницы, знатные сосуньи, вызывают, проходясь по вашему телу, невыносимую щекотку. По цвету и повадкам весьма разнятся, у некоторых посреди лба есть даже рог, которым они, разгневавшись, грозятся. Очень быстро начинают говорить на языке вашей страны, и беседы с ними никогда не заходят в тупик. Едва я очутился в постели, на ложе из свежих листьев, которое каждый день готовила мне хозяйка, как она высунула голову и пристально в меня всмотрелась. Смотрел на нее и я, поначалу с некоторым опасением, потом с известной отрешенностью, так как вдруг почувствовал, как тяжелеют веки, и меня объял сон. Назавтра я проснулся поздним утром. И тщетно ворошил листья: в постели, кроме меня, никого не было, но ощущение необыкновенного блаженства мешало поверить, что все это просто пригрезилось.
Окончательно проснувшись, я заметил ее спящей на потолке.
Меня без конца приглашали на всяческие приемы, и там все и каждый рьяно расспрашивали о нравах и обычаях планеты, с которой я явился. Моих хозяев живо интересовал безумно разнящийся от них образ жизни обитателей Земли. Я рассказывал им о кротах и бобрах, а также о пчелах и термитах, о муравьях и дольше всего об улитках. Все эти сообщества представлялись им совершенно пленительными, и наши беседы неизменно подводили к одному и тому же вопросу: «Почему именно вы взяли верх, вы что, умнее других, способнее к тому же, уважая их особенности, осчастливить обитателей вашей планеты? Сдается, что вы тратили время, убивая друг друга, бездумно сживая со света те самые виды, которые могли бы вам помочь, истребляя ваших собственных врагов, что леса постепенно исчезают под ударами машин и отравленные вашей промышленностью моря скоро перестанут поставлять необходимый для вашего же дыхания кислород. Что вы будете делать, когда у вас не останется воды, чтобы пить, чтобы умываться, не останется живящего вашу кровь воздуха? Разве прочие обитатели вашей планеты поручали вам делать погоду; неужели не нашлось ни одного, готового принять вызов и наконец восстать, чтобы победить вас и уничтожить?» — «Не потому ли, — добавляли другие, — что вы просто-напросто куда вредоноснее и извращеннее, куда двусмысленнее, и сумели вы взять верх над остальными? Да, вы облазали все тридевять земель под вашею луною, но у нас их вращается целых три и мы вовсе не собираемся бросаться под ними на никому не ведомый край света. Посмотрите вон на ту звездочку, это ваше Солнце, а Земля ваша столь мала, что даже не видно, как она кружит вокруг. Но вы все же добрались до нас».