Мое пребывание казалось мне далеким от завершения сном, как уже подошла пора уезжать. Их планете предстояло вскоре пересечь огненное кольцо звезды, каждые пятьдесят лет встающее у нее на пути. Я не был уверен, что смогу разделить с ними подобное испытание. К тому же, при той запредельной жаре, что вот-вот должна была здесь воцариться, имелся риск, что наша ракета выйдет из строя. Итак, я высвободился из их объятий, испросив, однако же, разрешения забрать с собой мою спутницу, которая утешила меня моей первой любовной связью и которую я носил тогда калачиком вокруг шеи. Мы все знали, что у нее мало шансов перенести путешествие и пробудиться бабочкой под облачным небом, в загрязненной земной атмосфере. Но как вдруг оторваться от подобного универсума и не попытаться все же удержать на себе какие-то его частички, прежде чем благоговейно разместить их но порядку в музее памяти, ковчеге завета, в коем новые миры и исчезнувшие континенты перемешиваются столь тесно, что, кажется, он тут как раз для того, чтобы их воссоединить, свидетель щедрот природы, которая осуществила столько желаний и, кажется, всегда готова исполнить наши, мы все еще фигурируем в репертуаре ее волшебств как последний продукт ее чар и излюбленная территория превращений. Поскольку возникновение рассудка в животном естестве не обязательно служит для нее, как столько слегка превзойденных фактами религий пытались нас убедить, знаком конца.
Одна из их лун — более любопытные, чем они, мы туда направились — населена заслуживающим упоминания народом: мужчины там гораздо мельче женщин, примерно в треть роста, живут между собой и выказывают к партнершам прекрасного пола отвращение — вполне объяснимое, если знать, что каждый самец может заняться любовью всего раз в жизни. Единожды внедрившись, его уд остается заточен в женском органе. Как бы он ни бесновался, ни лез из кожи вон, чтобы оттуда убраться, что-что, а член остается. И он оставляет его там с сожалением, обретая свободу, но лишаясь впредь возможности заниматься любовью. Вот почему самые почитаемые самцы — а по своему положению это священники, ученые, судьи — суть те, кто, воздержавшись от каких-либо отношений с женщинами, могут предъявить во всеувидение свою безупречную мужественность. Их зовут «ангинофилами», «неженолюбами». Во время грандиозных церемоний они охотно подставляют свой уд поцелуям верующих, которые теснятся вокруг, в надежде этого сподобиться. Тут развился целый любовный эпос: их литераторы, их поэты мусолят в основном эту тему. Они вознаграждают на словах себя за тот единственный опыт, который явно запал им в сердце.
Из-за этих отношений женщины «наверху» без конца ищут девственников, которые могли бы их удовлетворить. Они хранят их про запас в загонах и неустанно повышают поголовье сей рабочей скотины, благодаря коей им не грозит нужда; единожды потребив, они используют их на работах по дому. Таким образом, имеет место самый настоящий промысел мужчин, и женщины наживаются на их растлении, что на Земле могло бы удивить. Чтобы от них ускользнуть, мужчины прибегают к бесчисленным уловкам, скрываются в специально прорытых подземных галереях, откуда их выкуривают преследовательницы.
Дети, родившиеся от этих противоречивых союзов, с самого начала получают весьма специфическое питание: обильное дает девочек, скудное — мальчиков. Впрочем, в нежном возрасте достаточно сменить режим питания, чтобы девочка стала мальчиком. Нас принимала землевладелица, у которой было более пятисот мужей, и она посчитала своим долгом нам их представить (по крайней мере тех, что поновее). Пожав сотню рук, все время в три погибели — они были нам по колено, — мы сослались на путевую усталость, чтобы ретироваться в свои комнаты.