Он не был в лесу с того самого утра, когда он разговаривал с птицами и кормил их гусеницами с угольно-чёрной ладони. Сейчас его руки запачканы — потому что другими они никогда и не бывают — но не черны, под грязевыми разводами и липкими пятнами горького одуванчикового сока — светлая кожа. И сорока не встречает его своей несносной болтовнёй — нигде не раздаётся её трескучий голос, и остальные птицы — всё больше молчат, а если и перекрикиваются коротко, то сегодня Румпельштильцхен не может уловить в их щебете никакого смысла. Это от того, что он больше не беглец, от того, что он отказался от полёта — и свободы — от чудес и приключений, чтобы вернуться домой… Домой… Румпельштильцхен не успевает додумать эту мысль до конца, потому что тётя Эрма идёт слишком быстро, и, чтобы не отстать, ему приходится следовать за ней почти бегом, и тонкая верёвка, удерживающая на плече пухлый мешок, даже сквозь два слоя одежды больно врезается в кожу, и при каждом шаге мешок ударяет его по колену. Это не больно, потому что внутри что-то мягкое, но неудобно - потому ли, что мешок велик для Румпеля, или это Румпельштильцхен слишком мал?.. Эту мысль мальчик тоже не успевает додумать, и даже не спрашивает, чем именно тётя Эрма заполнила мешок, который ему приходится тащить. Дыхание сбилось, и хочется пить, и Румпельштильцхен не успевает рассматривать оставляемые позади — кусты, деревья, травы, и не останавливается, чтобы проследить за полётом бабочки с крыльями осеннего жёлтого цвета, — он идёт, и идёт, и видит только, как мерно колеблется впереди саржевая* юбка тёти Эрмы, и, поднимая глаза выше, утыкается взглядом в пёстрый угол шали, плотно обтягивающей тётину широкую спину.
Этой шали — он ещё не видел, и сейчас его внимание задерживается на сложно переплетённом узоре из вышитых дубовых листьев, и желудей, и волнистых синих полосок. «А это море или небо?» - произносит он вслух и, споткнувшись о выступающий из земли корень, плюхается на землю.
- Чего тебе? - оборачивается тётя Эрма.
- Я хотел спросить, - мальчик в упор смотрит на склонившуюся над ним женщину. - Это море или небо? На шали? - с каждым словом его голос звучит всё тише. - Раз рядом дубы, то должно быть небо… Тогда почему волны?.. На небе не бывает волн… Или…
Он замолкает в ожидании ответа. И опускает голову, потому что тётя Эрма хмурится и, вместо того, чтобы ответить на его вопрос задаёт свой:
- Ты упал?
Голос звучит строго, и Румпель шепчет:
- Да, - не решаясь поднять глаза, разглядывает землю: совсем сухую, рыжую, опавшую хвою, муравьиную тропу, по которой снуют туда-сюда маленькие кусачие строители, стелящиеся резные листики земляники… Наверное, уже можно найти спелые ягоды. - Тётя Эрма, земляника… Мы будем собирать?..
Эрмтрауд качает головой, произносит твёрдое «Нет» и заботливо интересуется у Румпельштильцхена, не поранился ли он. Мальчик что-то шепчет себе под нос и медленно поднимается на ноги. Из его несвязного бормотания, она понимает, что он не ударился, и устал, и хочет передохнуть, и собирать ягоды — все обрадуются, когда они их принесут. Если бы один из её сыновей вздумал так мямлить и хныкать, Эрмтрауд уже отвесила бы ему затрещину. Но сейчас что-то удерживает её руку: может быть, память о сестре, может быть, принятое решение. И ладонь, занесённая для удара, неловко, но мягко опускается на мальчишескую макушку. Она гладит племянника по голове, и очень терпеливо объясняет, что они не могут остановиться. Что они должны добраться до города до полудня, иначе будет слишком жарко. Что она тоже устала, но скоро они выйдут из леса на дорогу, и станет легче. Эрмтрауд, говорит спокойно, и её раздражение выдают только сведённые к переносице брови. С лица Румпельштильцхена сползает требовательно-жалостливая гримаска, он плотно сжимает губы и серьёзно кивает — и в этот миг кажется Эрмтрауд похожим на Ильзабель больше, чем когда-либо. «Я делаю, как лучше для него», - убеждает себя Эрмтрауд. - «В отца пошёл, небось такой же бродяга, не приживётся он у нас… А так — из него толк выйдет». Прежде чем продолжить путь, она берёт мальчика за руку, чтобы больше не падал и не отвлекался, и племянник неожиданно крепко стискивает её ладонь.
Когда они достигают города, солнце стоит уже высоко, и Эрмтрауд едва не задыхается от жары и густых запахов человеческого жилья. Она бывала в Нимбурге во время базарных дней, но редко ходила дальше Торговой площади.
