– И что, по-твоему, это значит – «закончится»? – тихо заговорила она. – Когда тебя уже в живых не будет? Что ты будешь делать, если узнаешь, кто этот убийца – в полицию заявишь? Остановишь его? А он, думаешь, будет сидеть и смотреть? Пора прекращать эти игры. Пришло время уезжать. Ты никому здесь ничего не должна. Никому, кроме меня.
– Ты сама только что сказала – может быть, они пытаются построить совершенно новый мир, – ответила я, уже не в силах притворяться. – И думаешь, я вот так просто уеду?
– Может быть, ты и персонаж сказки, – сказала она, будто не слышала моих возражений, – но я знаю персонажей. Ты на них похожа, как канарейка на стервятника. Они не созданы, чтобы выживать в этом мире, и знаешь что? Туда им и дорога.
– Мама, перестань! – Я крепко схватила ее за руку. И тут же сама ощутила боль в запястье, в том месте, где София стиснула его в кафе. Я мгновенно выпустила Эллину руку. В горле чувствовался привкус кислоты.
Глядя мимо меня пустыми глазами, она потерла запястье. Покрутила рукой.
– Знаешь что, – сказала она. – Нет. Я всегда оправдывала твои вспышки. Проще всего было объяснять их тем, кто ты есть. Но теперь ты – это ты. Просто ты. Сопределья больше нет, поздно винить Пряху в том, какой она тебя сделала. Пора с этим покончить. – Глаза у нее потемнели – такими темными я их еще никогда не видела. – Если ты меня еще раз хоть пальцем тронешь, я тебя трону так, что не обрадуешься.
– Я сорвалась, – тихо сказала я. – Да. Не подумала, что…
Я не договорила – дыхания не хватило. Страх поднялся во мне, и все вокруг стало расплываться в глазах.
– Прости, – сказала я. – Просто… просто подожди.
Я выскочила в туалет – тесный, вонючий, с какими-то допотопными стикерами на стенах. Думала, что меня вырвет, но обошлось. Склонившись над раковиной, я плеснула холодной водой в лицо. Вдох, выдох. В зеркале вид у меня был на редкость дерьмовый: зрачки сузились в черные бусинки, кожа казалась желтой в электрическом свете.
Я смотрела на свое лицо, ненавидя каждую его черточку – на нем всегда отражается совсем не то, что я чувствую. Губы, которые выглядели бы мило на любом другом лице, линия волос, выгнутая сердечком. Глаза – пугающие, как у какого-то лесного зверя. Только волосы хороши – густая непослушная грива. Так бывает, если после короткой стрижки дать им отрастать как попало. Волосы были клочкастыми, взлохмаченными, и вот их я ощущала как свои.
– Кто ты? – сдавленным шепотом спросила я свое отражение. – Кто ты, черт тебя возьми? Кем ты хочешь быть?
И тут передо мной встало видение. Воспоминание, необычайно яркое и живое, почти флешбэк – как мама стрижет меня перед зеркалом в ванной. И фото Джин Себерг на раковине, и то, как мама дышит горячим дымом, обжигая мне глаза, – она курила с ножницами в руках.
Я сделала глубокий вдох, прогоняя воспоминание. Убрала отросшие концы волос за уши и вышла из туалета. Но мамы уже не было.
Я шагала к книжному магазину мимо шелестящего деревьями парка Вашингтон-сквер, и тут почувствовала что-то в воздухе. Странный легкий толчок чем-то холодным, будто кто-то раздвинул атмосферу, как занавес, и ткнул пальцем. Мгновение спустя над моим плечом пролетел, словно голубой ангел, бумажный самолетик и врезался носом в кусты.
Я оглянулась – не бежит ли за ним какой-нибудь ребенок, но тротуар был пуст. Я готова была поклясться, что различила в воздухе какую-то едва уловимую нотку – какой-то не нью-йоркский запах. Пахло не лавровыми листьями, не газом, не уличной едой, не духами, а чем-то далеким, состоящим из нездешних молекул и звездной пыли. Может быть, я узнаю этот запах в следующий раз, подумала я. Подцеплю ногтями эту маленькую трещинку, раздвину толщу воздуха рукой и найду… его.
А пока можно развернуть самолетик и прочитать письмо.
