Увы, мечтам Чхеидзе о «совершенной идеократии» осуществиться было не суждено. Вторая мировая война стерла в прах и ничтожество надежды пореволюционников на третий, спасительный путь, на новый религиозно-общественный синтез, что воссияет с Востока, обновляя другие народы. В оккупированной фашистами Праге Константин Александрович пишет роман «Крылья над бездной». Из скрежещущей, кровавой реальности он уходит в мир светлой легенды, в мир далекого прошлого, куда не донесутся звуки еще одной бойни, развязанной человечеством на противобожеских, превратных путях. Снова перед нами Кавказ во всем его божественном великолепии. Старец Эльдар из Орсундаха, «горного гнезда, что лежит выше полета орлиного, выше облаков грозовых, среди гранитных скал, ледников и лесов, края их никто не увидит», «Эльдар, из рода людей солнечной крови», предки которого «из века в век поклонялись божественному светилу, присягали при сиянии света его», ведет свой неторопливый рассказ о делах давно канувших лет, когда сам он был еще молод, когда была жива его супруга «Дзеннетта, дивный горный цветок», а в горах еще не было колесной дороги. Неторопливо, тихо и мудро повествует старик о вражде двух братьев Кадая и Леуана, перешедшей на их потомков и о финальном исходе этой вражды и торжестве Божией правды. Он скорбит об ушедших и оставляет завет живущим, завет обезумевшему человечеству, забывшему о своем назначении на Божьей земле: «живи, верь, надейся, трудись, больше всего люби, сострадай с несчастным, отрицай зло, вечно слушай правду голоса совести своей. Если почудится тебе, будто Бог отступил от тебя или, пав духом, ты внутренне скажешь себе: добро бессильно в этом мире, а зло побеждает, – вспомни в эту минуту печали, что вселенная, не тобою начатая, тобою не заканчивается. Ты не знаешь и не должно тебе знать тайны Суда Божия, но этот Суд творится беспрерывно. Не ломать копье своеволия своего о нерушимую стену Божьего предопределения должен человек, но со смирением и покорностью исповедовать:
– Господин и Повелитель мой, мой Создатель. В меру сил и разумения я исполнил твое предназначение, а в прочем да будет Твоя воля святая»[29].
Роман кончается просветленной и чистой нотой, из уст старика исходит благословение бытию и милосердному Творцу бытия, наделившему этот мир красотой и любовью: «В ясный полдень люблю я выйти на ниву, сесть на выступ скалы и думать, мечтать о былом. Видения прошлого услаждают душу мою. Видения эти подобны туману цвета весеннего неба. Порою лицо промелькнет дорогое. Порою голос услышу, голос, похожий на скрипку кобуз. Вздрогнет старое сердце. Хочет забиться – сил не находит. Какая-то странная влага сочится из глаз потускневших. Некое эхо, как стон, грудь бередит… Тогда собрав последние силы, я поднимаюсь, иду и иду. Я достигаю высокого берега. Внизу бушует река, вокруг бесконечный простор. Я слушаю сердцем святое молчание гор. Я молюсь Единому Богу. Я смотрю на реку, вижу волну уходящую. Я понимаю взор к небесам, я замечаю летящую птицу. Ее крылья простерты над бездной. Тогда я говорю:
Боже, мир Твой подобен волне, освещенной игривым лучом. Мир Твой – над бездной парящие крылья…»[30]
Роман так и не был издан ни на русском языке, ни на чешском. В архиве Софии Погорецкой, переводчицы всех художественных произведений и статей Чхеидзе 1930-х – начала 1960-х годов, хранится машинописный экземпляр русской рукописи с сопроводительной запиской Чхеидзе: «Дорогой глубокоуважаемой Софье Антоновне Погорецкой – моей талантливой терпеливой переводчице с русского на чешский; моему милому другу, о котором навсегда сохраню самые светлые воспоминания. Прошу Вас принять – от сердца к сердцу – русский текст кавказского “романа-сказа” “Крылья над бездной», в воспоминание о нашем многолетнем дружном сотрудничестве. Ваш Константин А. Чхеидзе. 1942/43. Целую руки, работавшие для меня!»[31] Константин Александрович всегда был глубоко благодарен этой умной и энергичной женщине, которая, по его собственному признанию, «в значительной мере» сделала его литератором («Воспоминания»). «Дорогая моя сестра из чешского народа» – так назвал он ее в «Воспоминаниях», а ниже так пояснил эти слова: «C. Погорецка действительно по-сестрински относилась ко мне, интересовалась малейшими деталями моей жизни, вникала во все дела. Ни с кем, пожалуй, я не был так откровенен, как с ней; никого до такой глубины не посвящал в свои переживания, вкусы, связи. Она любила Кавказ, его романтику, его характерные народы, и не уставала расспрашивать о кавказцах, живших в Праге» (Там же).
