Тенгиз, конечно, был поражен видом катающегося парового дома. Быть может, любопытство мучило его. Быть может, его старое горло сжималось желанием спросить: «Что это?». Но он не спросил. Когда его подвели к специальному вагону, предназначенному для делегации, он, на правах старейшего, первым вошел в него. Когда ему указали место, он безмолвно устроился поудобнее на пружинных подушках сидения. И когда поезд дрогнул и тронулся, он, как полагается, произнес вполголоса: «Хош-гяльды» (В добрый путь!) – и посмотрел в окно на убегающий горизонт, на краю которого синели горы. Лишь впоследствии, во время завтрака, он между прочим, мимоходом, спросил:
– Чем кормят этого железного коня?
И, узнав, что его «кормят» углем и нефтью, удовлетворился ответом и уже никогда не возвращался к вопросу о поездах и паровозах…
В кругу друзей, например, в моем обществе, Маштай позволял себе задавать вопросы о том, что его интересовало и удивляло. Он разглядывал фотографический аппарат, которым его снимали, не менее часа. Самым удивительным в этом аппарате казалось ему то, что люди получались цельные, но маленькие.
– Это вроде зеркала, – сказал он, – но почему на зеркале отражение (он говорил не «отражение», а «тень») не задерживается, а здесь задерживается?
Я объяснил, как умел.
Но в присутствии посторонних, а к посторонним он относил всех русских участников экспедиции, кроме председателя суда, говорившего на их языке, Маштай вел себя сдержанно и с такого рода достоинством, характер которого я изображал выше. Он был истинным сыном своего отца.
…Своего отца, Тенгиза. О, Тенгиз, Тенгиз! Только раз он обратил свой взор на меня. Только однажды он положил свою огромную руку на мою голову и потом взял обе мои руки в одну свою и с добродушной усмешкой потряс ими. Я никогда не забуду ощущения от его руки. Его ладонь была прохладная и сухая. Старые мозоли давно сошли, но от мозолей остались бугры – твердые, рогоподобные. Форма ногтей свидетельствовала о длинном ряде предков, каждый из которых (как сказал бы Дарвин) являлся воплощением принципа подбора. Тыльная сторона ладони заросла темным мохом, густым, мягким, почти шелковистым.
– Учи, учи Маштая! – сказал Тенгиз. – Каждый должен отдавать другому то лучшее, что имеет. Маштай научит тебя, как выслеживать зверя, он покажет тебе наши горы. А ты поделись с ним тем, чему тебя научили в школе.
Через несколько лет, когда я был офицером и адъютантом экспедиционного отряда, действовавшего в этих горах, родственники Маштая просили меня взять его на службу. Я зачислил Маштая в команду ординарцев, и нам вместе пришлось пережить не одну тревожную минуту в период гражданской войны. Но – слава Аллаху! – к этому времени Тенгиз покоился в земле…
Велик, благостен и мудр Господь, закрывший его усталые глаза в лето, предшествовавшее революции. Он не видел, как братская кровь обагрила белоснежные вершины, перед которыми он молился всю свою жизнь. Он не поколебался в своей вере, он не застал разврата, который распространился в горах.
Быть может, пройдут времена и сроки, и отдаленное потомство увидит добро, принесенное революцией. Надо напрягать силы к тому, чтобы на пролитой крови расцвела новая и лучшая жизнь. Да будет вечная память тому невозвратимому доброму, что было в минувшее время! И пусть наполнится наше сердце неиссякаемой благодарностью Творцу, благословившему мир красотой, живущей в горах Кавказа, и да не изгладится память о людях, подобных Тенгизу. Во имя Бога…
В долине
В Хуламе, где жил «мальчишка», о котором я упоминал, мы задержались недолго. Председатель суда решил, что главное производство дела надо перенести на место спора, в долину реки Кара-су. Спорный участок простирался по обе стороны реки. Безенгиевское общество, владения которого находились по правому берегу реки, точно так же, как и Хуламское, владевшее левым берегом, притязало на весь участок. Хуламское общество возражало против этого притязания, ссылаясь на отметки, сделанные на деревьях, и сложенные в виде груды камней по рубежам участка. Несколько десятков старожилов были вызваны на место спора в качестве имоверных [41] свидетелей. В общем, когда весь состав суда, гости, спорящие стороны, свидетели и любопытные съехались в долину Кара-су, то посторонний наблюдатель мог бы предположить, что это движется по крайней мере дивизион всадников.
И безенгиевцы, и хуламцы претендовали на звание хозяев той земли, на которой предполагалось устроить лагерь. Однако, действуя под влиянием инстинкта, безенгиевцы настаивали перед председателем, чтобы лагерь расположили на правой стороне реки, тогда как хуламцы указывали на выгоды левого берега.
