Живя в одном доме с тем, кому он уступил свое место, Заурбек старался избегать встреч. Встречи были тяжелы для обеих сторон. Заурбек возвращался домой после полуночи, когда все спали. Он выходил к утреннему завтраку после девяти часов, когда все уходили на службу. Впрочем, настоящего завтрака и не было. Заурбек считал долгом ежедневно посидеть минут пять за столом старшего в этом доме. Он выпивал полстакана холодного чая, выкуривал папиросу и просил слугу начальника передать благодарность. А потом мы оба шли к мамаше. Там нас ожидал пузатый гостеприимный говорун – мамашин самовар. Но не всегда «начинали» с чая. Часам к двенадцати дня я отправлялся за бумагами в канцелярию главного лица в Кабарде – канцелярия была напротив. Возвращался с кипой бумаг «на подпись». Заурбек с демонстративным любопытством просил меня «прочесть что-нибудь». Но едва я начинал читать, он делал языком «Тце-тце-тце!», что должно было означать: «Ай-ай-aй! Вот так работают» – и прекращал чтение. Потом он делил кипу на две неравные половины. Меньшую брал себе, большую предоставлял мне. В течение нескольких минут заповедная мамашина комната, занимать которую разрешалась только ее, мамашиным любимцам, являлась канцелярией. Заурбек подписывал свое имя, а я подписывался «за» помощника начальника… и т. д. Помощника! В том-то и дело, что быть «помощником» – хотя бы у самого Деникина – Заурбеку было нестерпимо! Но он покорно ставил свое имя там, где ему надлежало красоваться, согласно чинопочитанию и законности. Не все ли равно теперь, где и как подписываться? – «Помощник»…
Всего лишь полмесяца назад сердце Кабарды было взято полками Заурбека. Кто из участников этой атаки забудет ее? Найдется ли дерзкий язык, подобный осиному жалу, который упрекнет Заурбека и его сподвижников в отсутствии отваги?.. Я не говорю, конечно, – «солнце Аустерлица взошло на Кабардинских равнинах». Я говорю: солнце, сияющее Кабарде, улыбнулось в этот день Заурбеку… О, одно кабардинское солнце дороже тысячи тех, что сияли Аустерлицу…
А семь месяцев назад, на этих самых равнинах, впервые раздался призывный боевой клич Заурбека. Он сказал: и один в поле воин. И выехал в поле. Он собрал сначала единицы, потом десятки, потом сотни. С двумя тысячами отборных всадников он сделал поход на Кубань. Оставляя Кабардинскую землю, он поклялся вернуться. И вот – он здесь. Он здесь, но – он «помощник». Так для чего же стоит жить?
…Утренний чай незаметно переходил в завтрак, завтрак – в обед. Разница в названии. Только мамаша следила за переменами, происходившими на столе. Заурбек следил за своими думами, которые текли то плавно, подобно Волге, окутанной предрассветным туманом; то бурно – как стремнина Терека. Я следил за Заурбеком. Так проходил день…
Однако я начал не с того конца. Кто же такой Заурбек? Почему он грустит? Неужели вся Кабарда сосредоточилась для него в маленькой, жарко натопленной комнатенке казачки-мамаши? Почему он здесь? Что случилось?.. Расскажу о Заурбеке, главном действующем лице кабардинской драмы, разыгравшейся в период гражданской войны.
Первые шаги
Там, на север от Терека, туда – выше к Ставрополю и на восток – к Астрахани простираются степь, солончаки и пустыня. Когда русский крестьянин попал в эти места, он сложил песню и назвал эту песню «Степь Моздокская». Так что каждый, кто читал романы Тургенева, в которых упоминается эта песня, благодаря этому знает само слово «Моздок». Но Моздок знаменит не только поэтому. Ведь в моздокской тюрьме, в те времена, когда весь город состоял из Собора Моздокской Богоматери, порохового склада и тюрьмы, содержался Емельян Пугачев. Правда, в пору его знакомства со стенами моздокской тюрьмы он не называл себя императором Петром Федоровичем. Но все-таки Пушкин, разбираясь в материалах пугачевского действа, узнал о существовании Моздока.
К сожалению, моздокцы дурно отзываются об императрице Екатерине II. И есть на это причины. Что стоило ей, всемогущей, блистательной, удлинить крюк своего путешествия по югу России на каких-нибудь двадцать – двадцать пять верст? Она этого не сделала. Она удовольствовалась тем, что проехала под сводами грандиозной кирпичной арки, воздвигнутой невдалеке от казачьей станицы, прозванной впоследствии в честь этого достопамятного события Екатериноградской, и затем повернула на север.
– Чрезвычайно досадно! Кто же из порядочных моздокцев может простить подобного рода небрежность, хотя бы и царственной особы?.. Правда, иные из моздокцев пытаются отыграться на Шамиле и Улухановых. Ведь красавица-армянка, заворожившая сердце – дикое, властное, богупокорное сердце Шамиля – происходила из той самой семьи Улухановых, чьи магазины были реквизированы при первом же появлении в Моздоке большевиков!.. Но – пусть это останется между нами – кто же всерьез будет равнять мадемуазель Улуханову с повелительницей одной шестой части света?..
