– Если бы я был образованным человеком, я написал бы трактат. Политический трактат на тему: «Политика и любовь…». Скажи, ради Аллаха, почему женщины любят безобразных мужчин? Почему главные политические герои были и бывают сволочами?.. Я не говорю, что все безобразные мужчины пользуются женским расположением. Я не говорю также, что у всех крупных политиков безобразная душа. Но все-таки присмотрись к этому делу. В любви и политике побеждает тот, кто сильнее желает. В любви – взаимности, в политике – славы. Красивый мужчина легко перейдет от одной женщины к другой, поэтому он любит небрежно. А безобразный ежеминутно готов отдать свою жизнь и уничтожить чужую, только бы сохранить любовь… Честный человек, занимаясь политикой, думает о своей чести. Настоящему политику до чести нет никакого дела: он думает о славе. Он любит славу и ради нее пойдет на все. Ты знаешь, что значит «пойдет на все»? На измену друзьям, на убийство, на что угодно. И заметь, толпа любит убийц. Почему?.. Потому что придет время, и она охотно их растерзает. Чем больше ты что-нибудь любишь, тем легче ты отдаешь за любимое свою жизнь. И… тем легче возьмешь жизнь этого любимого. На этом невероятном, но правдивом противоречии построены все любовные драмы и политические возвышения и падения. Вспомни Отелло – он любил. Вспомни Наполеона – его любили…
Заурбек прищурил глаза, внимательно посмотрел на дымок папиросы, вынул папиросу изо рта и при этом раздался сухой звук, как будто вылетела плохо державшаяся пробка.
– Теперь ты попроси у мамаши гитару.
Мамаша – толстая старая сварливая казачка держала кабачок и мужа. Кабачок был для всех, муж – только для нее. Зимой кабачок находился в передней комнате, выходившей стеклянными дверями прямо на улицу. Летом под кабачок отводилась еще веранда. Никто во всем городе не умел делать такие пышные, такие адски-прекрасные пироги, как мамаша. Никто не умел настаивать араку на тысяче одной траве. Сама мамаша называла свои пироги огнедышащими. И это была святая правда: они дышали огнем и зажигали неутолимый огонь в человеке. А арака… У меня выступают слезы от смеха, когда мне говорят о качествах какой-нибудь другой араки!.. Мамашина арака стояла летом на льду, а зимой на «холодном солнце» годами! Мамашина арака пилась четвертями или полуведрами. Желательно вам оскорбить мамашу? Спросите у нее «бутылку араки». Она выгонит вас вон и больше уже никогда и ни в чьей компании вам не удастся переступить порог ее дома… Разве что старый князь Науруз [54]смилостивится и введет вас под руку и, засмеявшись, скажет: «Ну, ну, старая карга, довольно тебе каркать…». Ну, тогда, не спорю, мамаша фыркнет раз-другой, но ничего не скажет. Однако ведь князь Науруз давно в земле… Да, впрочем, кто поручится: не в земле ли мамаша?..
Заурбек пользовался особым благоволением в мамашином кабачке. И это не потому только, что он первый и единственный поднял знамя восстания. Но потому, что Заурбек умел пить. Когда он пил, когда он говорил речи, когда он бренчал на гитаре, глаза мамашины истекали ручьями слез. А ведь не из чувствительных была мамаша…
Эти две или три недели «уныния и печали» проходили так. Вставали в десятом часу. К этому времени все начальство не только успевало выпить утренний чай, но и отправиться на службу: помещение, в котором по необходимости жили все, было безлюдным.
Тот, кто освободил Кабарду от коммунистов; тот, по единому слову которого весь народ завтра же сел бы на лошадей и собрался к нему; тот, о ком слагались героические песни и повествовались легенды, – этот человек находился в опале. У кого? У народа? Нет, народ его любил и ему доверял. Может быть, против него были восстановлены народные верхи? Тоже нет, давешние недоразумения были давно рассеяны. Народные верхи видели в Заурбеке лучшего из своих…
Так кто же наложил на Заурбека опалу? Начальство. То начальство, которое сидело в далеком тылу и блюло чинопочитание и так называемую законность. Так называемую потому, что старые законы были ниспровергнуты, новые – коммунистические – не признавались. А иных не было…
Была Россия. На Россию наложили палящее тавро «РСФСР». Это тавро жгло нестерпимо. И вот – народы восстали против тех, кто наложил тавро. Дело шло о спасении живой души и живого тела. И в этом спасении преуспевал тот, кто сильнее чувствовал рану и сильнее боролся с нею. А господа, сидевшие на высоких местах, распоряжались местами, соблюдая, конечно, чинопочитание и законность…
То высокое место в освобожденной Заурбеком Кабарде, которое по праву победителя принадлежало ему, отдали другому [55]. Этот другой был человеком отличных качеств, бесспорного ума и мужественного сердца. Сверх того, этот человек был старше Заурбека. И Заурбек признал его начало над собою. Но этим он признал свой конец. Конец Заурбека определился тем, что этого хотело начальство. И это повелевали обычаи. Как мог он, призывавший к порядку, воспевавший обычаи, как он мог отказаться от своего слова? Но, оставаясь верным слову, он отказывался от себя.
