Впоследствии Хабыж нашел хорошее место. Его наняли конюхом в Болгарские Государственные конюшни. И там, около коней, вдыхая аромат конюшни, противный для тех, кто подходит к коню с правой стороны, и бесконечно милый и родной для тех, кто считает коня единокровным братом, – окончились дни Хабыжа. Иногда приходили от него письма. Причудливые каракули походили на переплетения корней. Измятая бумага сгибалась в руках. Но невозможно было без внутреннего волнения читать его письма. О чем писал он? Но о чем же и мог писать он? Конечно, о Кабарде, о конях, о смертельной тоске изгнания…
Одно письмо особенно запечатлелось в памяти. Хабыж вспоминал первоначальные эпизоды из борьбы с коммунистами на Кавказе, в Кабарде.
«Помнишь ли, – писал он, – мой сон, приснившийся перед боем у пятигорских высот?.. Я увидел громадную башню, такую, что встречаются в горах, о которых рассказывают старые люди, будто построили их генуэзцы. И в этой башне были заключены трое: князь Атажук [52], Заурбек и я.
В башне было темно, однако я видел бледное лицо Атажука, его впалые печальные глаза; я различал во тьме брови Заурбека, положенные, как две стрелы, и его усы с концами, завитыми вверх. И вот, встал Атажук, поочередно обнял Заурбека и меня; и сам над собою совершил «дуа». И, не оборачиваясь, вышел. От башни вела узкая извилистая тропа, и в конце тропы виднелся зеленоватый, перебегающий свет. Этот свет напоминал зеленое знамя Пророка. Под таким знаменем мы ходили в атаку, предводительствуемые Заурбеком… Атажук медленно двигался по тропинке, достиг зеленого огня и исчез.
По прошествии немногого времени поднялся Заурбек. И он, также молча, обнял меня, сделал над собою «дуа» и вышел. Я испытывал в сердце невыразимое волнение и предчувствовал, что меня увлечет за собою их судьба. Однако, после того как и Заурбек растаял в зеленом сиянии, прошло время, и еще время. Мне было жутко и холодно в башне. Я думал: почему бы и мне не уйти вслед за ними? Но какое-то чувство говорило мне, что час мой еще не пришел. Я не знаю, как долго я еще находился в башне. Но это уже не была башня, вместо нее я увидел сложенную из камней хижину незнакомого вида. Двери ее были открыты, и от дверей начиналась дорога – грязная, с глубокими рытвинами, ямами, наполненными застоявшейся водой, на поверхности которой плавала зеленая ряска. Увидев дорогу, я сказал себе: «Валлаги-азым билляги-керим тха-мырзи Коран! Пусть меня насильно тащат по такой дороге, а сам я не пойду!..» И словно подслушали мои слова темные силы, живущие на дне пропастей. Кто-то невидимый с необычайной силой толкнул меня в шею, и я очнулся на земле, весь в грязи, в разорванной одежде, не похожей на ту, какую мы носим в горах. Сердце мое наполнилось гневом. Я поднялся, желая увидеть врага и повернуться к нему лицом. Но дорога была пустынна.
Посмотрел назад – нет ни башни, ни дома. По сторонам – незнакомые рощи. А впереди – целый легион минаретов. Велик Аллах!.. «Аллах-акбар!..» – воскликнул я и проснулся. Этот сон я хотел рассказать в то же утро и Атажуку, и Заурбеку. Но с первыми проблесками утра раздалась пулеметная трескотня. В восемь часов утра мы пошли в атаку и, потеряв половину коней и треть людей, вернулись обратно.
В десять часов из штаба пришло приказание отбиться во что бы то ни стало… Собрали людей, и в полдень – вместо обычной молитвы – снова пошли вперед. Впереди, на кровном шелохе, мчался наш предводитель – Заурбек. Под ним убили коня, он упал, атака не удалась… Кабардинская лава откатилась к исходному пункту. А тем временем коммунисты наседали с фланга, они подвезли артиллерию, всему пятигорскому фронту грозил крах.
Наши люди, не видавшие хлеба с позавчерашнего дня, не поднимали головы кверху. Наши лошади, дымившиеся паром, тщетно обнюхивали землю, ища влагу и траву: все было сожжено немилосердным солнцем… Тогда было решено идти в последнюю – третью атаку. Последнюю потому, что на четвертую не хватило бы ни сил, ни времени. Заурбек взял заводного коня. Заурбек собрал вокруг зеленого знамени отборных людей. Заурбек передал зеленое знамя Хаджи-Таукану, мулле селения Хасанаби-куаже, и просил его прочесть зекир – эту молитву поют люди, идущие на смерть. Заурбек крикнул: «Алла!..» И все люди крикнули: «Алла!..» – и все понеслись вперед. Рядом с зеленым знаменем я видел Атажука. Его бледное лицо смотрело на двинувшегося навстречу врага… Уже между их лавой и нашей расстояние сократилось до пятисот шагов. Красные знамена коммунистов надвигались в форме серпа, которым секут не траву, а людей. Приближалась минута, когда душа человека оставляет тело, когда слепнут глаза, а рука, держащая шашку, будто сама по себе поднимается и опускается вниз, поражая что-то чужое, приводящее в ярость.
