Нюре было семнадцать, а Заурбеку двадцать. Она – русская, он – кабардинец. У Нюры был брат, офицер, служивший на Кубани, обремененный семьей и долгами. Он помогал платить за право учения; на жизнь и костюмы она прирабатывала уроками. Заурбек не нуждался в деньгах, хотя богатым нельзя было его назвать. У Заурбека был отец, человек суровых правил, противник браков между русскими и туземцами. Нюрин брат постоянно твердил ей о необходимости «сделать партию», т. е. выгодно продать себя. В ответ Нюра молчала. Когда до брата дошли слухи, что преподаватель словесности, сын местного купца, влюбился в Нюру, он взял из полка отпуск и приехал в Т.Х.Ш. – устраивать свадьбу. Но здесь он узнал о Заурбеке. Это разочаровало его. Зато прибытие брата подняло дух преподавателя словесности. Не будучи ни дерзким, ни смелым, он был нахален. Не обладая ни мужественностью, ни красотой, он заносился не в меру глупым ростом; прическу и костюмы носил по последней моде. Каждый, кто посмотрел бы на этого учителя, когда он шел по главной улице города, слегка подпрыгивая, вертя в руках тросточку, и склонив голову набок, непременно сказал бы себе: «Вот человек, у которого не все дома». Но он думал, что он неотразим.
Дом этого героя выходил окнами в городской сад – излюбленное место свиданий всех влюбленных. Очень часто вечерами он садился в меланхоличной позе у открытого окна и, аккомпанируя себе на гитаре, напевал сентиментальные романсы, из коих «Ах, зачем эта ночь» и «За чарующий взгляд» исполнялись им с особенным дрожанием голоса, а ля Варя Панина.
В тот вечер, когда Нюрин брат, не добившись ее согласия на брак с учителем, в сердцах отказал ей помочь окончить восьмой класс, Заурбек ожидал Нюру в саду, а учитель ожидал Нюриного брата, сидя у окна с гитарой. Был душный августовский вечер, светила луна. Дышали утомленные дневным зноем деревья, от их нагретых стволов источалось тепло. Заурбек стоял, прислонившись к старой липе, и думал, что сейчас решится его судьба.
Вопреки училищным правилам, он был одет в черкеску – строго запрещенную форму для учеников. Рука его играла рукоятью кинжала, он представлял себе удовольствие воткнуть кинжал в какое-нибудь чувствительное место учительского тела. Однако жениться на Нюре ему не казалось возможным. Странное оцепенение овладело им. Он видел перед собою ожидающие Нюрины глаза. Он понимал, чего они ждут от него. Он знал, что то, чего они ждут, не случится. Но почему? Почему?.. Неужели он хочет посмеяться над ее и своею любовью? Нет, это неправда. Быть может, он недостаточно сильно ее любил? Нет и нет! Заурбек без сожаления в любую минуту отдаст за нее жизнь… Так почему же ты не решаешься сказать ей: «Нюра! Я люблю тебя, соединим пути наших жизней и всегда и всюду будем вместе». Заурбек спросил себя и снова углубился в искание ответа… «Отец? Неужели я боюсь отца?» Заурбек улыбнулся: «Если бы, – сказал он, – я бы хотел отомстить отцу за то, что он изменил религии предков и принял христианство, то лучшего случая трудно и ожидать. Нет. Отец ни при чем… Так что же? Что?..»
Нюра и ее брат подошли к ограде городского сада и здесь расстались. Брат еще раз спросил: «Не выйдешь?» «Не выйду», – в тон повторила она. «Ну, так иди к…» – он не досказал, куда должна идти Нюра, вскинул плечами, поднялся по ступенькам учительского дома и позвонил. А Нюра с опущенной головой вошла в сад.
Душа Нюры была создана так, что цвела только один раз. Существуют цветы, которым дано цвести только единожды в жизни. Отцветая, они умирают. Быть может, наступит время, и под влиянием живительных солнечных лучей на стебельке такого цветка появится робкий росток; быть может, даже росток этот украсится маленьким венчиком лепестков – нежных и трепетных… Напрасно! То истинное и прекрасное, что заключено в цветении и что составляет бессмертие, – это уже неповторимо! Придя из вечности, оно уходит в вечность, чтобы никогда не вернуться – никогда.
Заурбек обнял Нюру. Они не сказали ни слова. Разве мог он сомневаться в ее ответе брату?.. Но сейчас он чувствовал, что не Нюрин, а его, Заурбека, ответ на безмолвный Нюрин вопрос встал между ними. Заурбек вспомнил почему-то отца, поднявшего кинжал над склоненным ногайцем. Тогда он – мальчик – Заурбек бросился между ними, и не пролилась кровь. А теперь? Перед лицом ночи, луны и Бога они стоят вдвоем, и нет никого, кто бы мог третьим войти между ними и указать им пути судеб.
