– Можешь ли ты понять, – сказал Заурбек, – если бы я любил тебя меньше, я бы не расстался с тобой. Если бы я любил тебя так, как любят все; если бы я любил тебя так, как любил и, вероятно, буду любить других женщин, я бы женился на тебе. Но, Нюpa, я вижу, я знаю, я убежден в этом так, как в том, что сейчас светит луна, а не солнце… Или ты, или то, что мне предопределено судьбой. Можешь ли ты понять – я чувствую с какой-то палящей остротой, что сейчас делаю выбор. Вот сейчас, здесь, в этом саду – решается моя судьба. Если я пойду за тобой, исчезнет какая-то мечта, которая заставляет мою кровь бурлить, подобно потоку. Я не смогу поделить себя между тобой и тем, чего я не знаю, но что ожидает меня впереди. Впереди меня ожидает что-то, и это что-то я должен сделать…
– А-а-ах, зачем эта ночь
Та-а-ак была хороша…
Из учительского окна донеслись звуки, и эти звуки смутили Заурбека. Они спутали и смешали нечто необъяснимое, необыкновенное и странное, чем наполнена была его душа, с тем, что живет всегда и всюду; живет серой, цепкой, противной и скучной жизнью. Ему казалось, что он только что разорвал какой-то круг; что он вышел на необъятный простор; и простор этот вонзился в его грудь холодным всеочищающим огнем… И вот – гнусавенький учительский тенорок…
– Я не говорю тебе, Нюра, что меня ожидает счастье. Я не говорю, что буду делать что-нибудь доброе, от чего людям будет радостно и хорошо… Ради Бога, не плачь…
Но Нюра плакала. Слезы – это такая вещь, которая иногда приходит сама.
Доведя свой рассказ о Нюре до этого места, Заурбек умолкал. Так что я не знаю, что отвечала Нюра. Да и нужно ли знать? Они расстались. Они расстались и не слышали друг о друге около двенадцати лет.
Осенью 1918 года, в столице «Вооруженных Сил Юга России» (так назывались тогда войска Добровольческой армии) Заурбек еще раз – и в последний раз – встретился с Нюрой.
Произошло это так.
Антикоммунистический фронт, державшийся на Тереке с июня по октябрь, был сломан и разбрызган. Часть восставших, находившаяся на востоке от Моздока, ушла в Дагестан. Другая часть, имевшая фронт против Пятигорска, выбирая дальние пути, перекинулась на Кубань. Войска Заурбека, охраняя огромный обоз беженцев, к середине ноября были уже в Баталпашинске – небольшом городке прифронтовой полосы. Согласно боевым правилам, впереди главной колонны отступавших войск двигался авангард. Согласно политическим правилам войны, впереди авангарда мчались клеветники, спешившие в центр, чтобы там, в штабах, кружках и в салонах многочисленных кумушек очернить Заурбека. Во имя справедливости должно отметить, что клеветники отделились от заурбековских войск лишь по минованию опасности встречи с отрядами коммунистов.
Таким образом, в то время как непредупрежденные газеты гремели славу тому, кто единолично поднял Кабардинский народ; кто не знал поражений; кто привел Добровольческой армии две тысячи кабардинских наездников – в это самое время, где-то там, в тишине закулисных шушуканий, зрела интрига. Напрасно Заурбек осаждал штаб Главнокомандующего телеграммами: они оставались без ответа. Тогда он послал Деникину посла с сообщением, что вслед за ним он выезжает для доклада. Деникин написал: «Ожидаю доклад».
Итак, Заурбек, окруженный свитой, прибыл в центр. По улицам центра двигались в таком порядке: впереди – Заурбек, стройный, сухощавый, широкий в плечах, узкий в талии, среднего роста. Справа от него двигалась улыбающаяся туча – Хабыж. Слева – я. А позади – для ради изумления народов – гигант Маштай и маленький Хазеша [59]. Хазеша – герой японской и мировой войн – носил на груди иконостас: четыре георгиевских медали, четыре георгиевских креста и еще две золотые медали за беспорочную службу в милиции. Говорил Хазеша хриплым командирским басом. Он даже на Заурбека позволял себе кричать. Усы Хазешины торчали сердито. Его усы были свирепее усов Вильгельма. Рядом с Маштаем, переросшим к этому времени сажень на вершок с небольшим, Хазеша казался старым ребенком. Это обстоятельство ужасно его сердило, и он не пропускал случая показать, что, в сущности, первый человек в Кабарде – это именно он, и никто другой.
Выйдя из приемной Деникина, Заурбек сказал:
– Какой замечательный бас у этого генерала! Я думаю, если он крикнет «смирно», так целая дивизия услышит… а может быть, даже корпус! Впрочем, – добавил он, – мы сегодня приглашены на бал. Там будут иностранцы.
Вечером, все пятеро, мы входили в залитый огнями зал, предназначенный для танцев. Вдоль разукрашенных зеленью и разноцветными флагами стен вытянулись ряды столиков. Распорядитель, краснощекий юноша в красно-черных погонах, с бантом национальных цветов, с изображениями черепа и костей на рукаве, указал Заурбеку столик в одном из дальних углов. Местонахождение стола не удовлетворило Хазешу. Он схватил распорядителя за рукав:
– Подожди, землячок, – всех, кто не принадлежал к кавалерии, Хазеша называл «землячок», искренно убежденный, что все они и есть землячки, – покажи нам стол получше!
