Издали, в особенности на коне, их можно было спутать. Оба они были маленького роста. Оба любили высоких коней. Но Заурбек был широк в плечах и имел большие руки и ноги. Полковник Юрий обладал руками нежными, он посвящал по крайней мере час времени на уход за отточенными блестящими ногтями. Плечи его были юношески неразвитыми, чуть-чуть приподнятыми вверх. Заурбек брил голову наголо, полковник Юрий только подстригал. Не в меру красные губы Заурбека украшали грозные усы, завернутые в кольца; полковник Юрий носил усы по-английски: две короткие пряди волос, положенные на верхнюю губу, они напоминали цветом и формой зубные щетки. Черные глаза Заурбека горели и метали искры. Слегка прищуренные серо-голубые глаза полковника Юрия глядели на весь мир с холодноватым презрением. Заурбек обладал сильной волей, но воля его напоминала лук, натянутый до предела, готовый ежеминутно лопнуть – и тогда могучая стрела вопьется в грудь со свистящим шипением. Воля полковника Юрия может быть сравнима с голубоватым блеском меча, такого меча, который взвивается лишь для того, чтобы поразить, но поразить насмерть.
В далеком прошлом, когда полковник Юрий молодым корнетом вышел в один из гвардейских кавалерийских полков с ним произошла серьезная неприятность. Ему случилось заехать в знаменитый на всю Россию московский ресторан «Яр». В ресторане шел кутеж: кутили здоровенные «дяди» купцы-волжане. Они выгодно купили и выгодно продали товары на Нижегородской ярмарке, и вот – приехали повеселиться в Москву. Поближе к эстраде сидели купцы, в стороне за столиком у стены расположился Юрий. С ним сидела балерина, ноги которой свели с ума всех мужчин Старого и Нового Света. Часу в третьем утра, когда счет идет на сотни рублей, когда прислуживающие татары начинают потихоньку зевать в кулак, а на эстраде появляются цыгане, кутящие купцы почувствовали прилив вдохновения.
Они встали из-за стола и устроили хоровод. По их приказанию цыгане пели какую-то заупокойную песню, а они приплясывали, поднимая ноги выше головы и притоптывали каблуками. Юрий несколько раз упрашивал балерину уйти, но ей «хотелось посмотреть» – женщина!.. Ева!.. Любопытство!.. Когда купцам надоело кружиться, они раздали цыганам деньги в золоте и кредитных билетах, из которых самым мелким была «синенькая», и заставили их показать цыганскую пляску. Цыгане бренчали на гитарах, пели, разухабисто дергали конечностями, но купцов и это не удовлетворило.
– Слушай, Юрий, – сказала балерина, – хочешь, я станцую?.. Я для тебя станцую, – прибавила она, блестя глазами и нежно вытягиваясь, как будто приготовлялась к танцу «Умирающий лебедь».
Юрий нахмурился – разве она не понимает, как неловко танцевать ей перед пьяной купеческой компанией и где – в конце концов чем «Яр» не кабак?.. Но когда женщина пришла в настроение «дерзнуть», никакие резоны не существуют… «Боже мой! Что же тут такого? Ведь танцует же она перед всяким, кто приходит в театр? Чем же русские купцы хуже американских конторщиков?.. И кроме того, ведь она не для купцов танцует, а для него – милого Юрочки…» «Милый Юрочка» пожал плечами. Балерина подозвала старшего цыгана и спросила его, умеет ли хор петь «Колыбельную песню». Заносчиво тряхнул цыган поредевшими кудрями, низко поклонился и выжидательно посмотрел на Юрия. Юрий протянул ему сторублевку…
Спи младенец, мой прекрасный…
Баюшки-баю…
Тихо смотрит месяц ясный
В колыбель твою… –
тихо и проникновенно начали цыгане. Словно детская слеза трепетали тонкоголосые струны цыганского хора и вызывали слезы. Могучим гулом поддерживали басы и вплетали в сердце слушателей тоску о неведомом и недостижимом. Купцы притихли. Балерина поднялась и с низко опущенной головой вышла на ковер, не занятый столиками. Юрий понял, что начинается импровизация…
Стану сказывать я сказку,
Песенку спою…
Ты ж дремли, закрывши глазки,
Баюшки-баю…
Балерина воображала себя несчастной матерью, с больным ребенком на руках. Она не спала несколько ночей. Ее муж – бессердечный обманщик – насмеялся над ее молодостью и чистотой, и потом бросил ее, когда она ожидала дитя. Дитя не спит. Его лихорадочно светящиеся глазенки устремлены на нее, они спрашивают ее: почему? Почему так больно?.. Спи, спи, мой маленький голубь, спи! И она тихонько и неясно качает его прелестными руками, белизна которых подобна белизне короны Эльбруса… Мягкие звуки песни зачаровывали и уносили в ту, далекую, недосягаемую страну, которая называется Детство. Ничего лучшего для укрощения опьяневших голов придумать нельзя. Юрий видел, как кое-кто из купцов смахивал с ресниц слезу… Но как раз в тот момент, когда пляска и песня достигли высочайшего давления на сердца, балерина встрепенулась, как после долгого сна, и крикнула заразительно радостно и звонко:
– Плясовую!.. Эх!
И понеслась… Тут началось столпотворение, цыгане уже не пели, а ухали и улюлюкали в восторге. Купцы, только что изнывавшие в тоске и плакавшие о материнской любви и ласке, воспрянули духом. А Юрий! Юрий морщился.
