На второй год войны он убежал из кадетского корпуса и, хотя это строго преследовалось, поступил вольноопределяющимся в Кабардинский полк. С первого дня прибытия на фронт и до переброски полка к Петербургу (Кабардинский полк принимал участие в неудачном корниловском выступлении) Вано беспрерывно находился в строю. Не было атаки, в которой он не принимал бы участия. Не было случая, чтобы при вызове «охотников» в какое-нибудь рискованное предприятие он сказал бы «нет». Но ни одна пуля не повстречалась с ним. Он мог бы сказать пуле словами чеченской песни: «Горяча, ты, пуля и несешь ты смерть… Но не ты ли моя верная раба?»… Все верили, что он «заговорен», что нет пули, предназначенной для него… И действительно, ни одна вражеская пуля не дотронулась до Вано!..
Есть люди, высшая радость которых состоит в том, чтобы дерзать. К таким людям принадлежал Вано. Сам процесс соревнования, предельного напряжения сил, захватывал его целиком. Он радовался, когда жизни его угрожала опасность. Воспитанный в военной среде, он воспринял лучшее, что в ней есть, и счастливо избегнул худшего. Военная доблесть, «сам умирай, а товарища не выдавай», иди навстречу опасности – все эти слова и принципы были для него не «пустым звуком», но подлинными правилами жизни. Видя разложение, которое вносили коммунисты в единственную известную ему семью – армию, Вано проникался ненавистью и презрением ко всему, что связано с коммунизмом. В период, когда решался в Кабарде вопрос – встречать ли коммунистов поклонами или револьверами, Вано открыто стал за револьверы. Полковник Юрий предлагал ему ехать с собой. Но Вано отказался, говоря, что и здесь для него найдется подходящее дело. В то время как другие люди, преследуемые большевиками, старались скрыться или держаться незаметно, Вано открыто посещал митинги и выступал на них против коммунистической власти.
Ему доставляло удовольствие устроить коммунистам какую-нибудь каверзу: не забудем, что Вано был, в сущности, еще ребенок. Он к большинству явлений жизни подходил с точки зрения шалости… Однажды Вано подкрался к окну, за которым заседала какая-то из многочисленных коммунистических комиссий, и с криком «Смерть коммунистам» бросил в комнату камень. Коммунисты хотели сделать из этого случая покушение и рассказывали, что в комиссию была брошена бомба. Но Вано, не скрываясь, опроверг их и подробно описал, как было дело. В другой раз он отнял у красноармейца, стоявшего на посту, винтовку и научил его сказать начальству, что взял у него винтовку именно он – Вано. За этот случай Вано был объявлен вне закона! Как будто бы был закон. В ответ на объявление вне закона Вано неожиданно появился на балу, устроенном культурной комиссией, и, повстречавшись там с комиссаром Сатовым (его называли главой тайной ЧК), показал ему нос. Комиссар схватился за револьвер, но поздно: Вано был уже за окном и удирал в темноте сада.
Но все эти шутки были не более, чем предисловием к тому, что последовало. Коммунисты арестовали брата той девушки, которую любил Вано. Ему угрожал расстрел. Знавшие закулисные дела коммунистов люди утверждали, что на расстреле особенно настаивает комиссар Сатов. Вано решил убрать комиссара Сатова.
Но сначала о кинжале. Если справедливо выражение «по одежде встречают, по уму провожают», то на Кавказе это выражение надо переделать так: «по оружию встречают, по умению им владеть провожают». На Кавказе считается высшим шиком иметь скромное одеяние и блестящее вооружение. Точно так, как в Европе хвастаются капиталом, на Кавказе хвастаются клинком. Старинное оружие ценится не на вес золота, а на вес, если так можно сказать, человеческой жизни. Иной любитель старинного оружия охотнее расстанется с жизнью, чем уступит шашку или кинжал, несущий на себе следы столетия. Кинжал Вано был приобретен особым способом…
В Кабардинском полку служил молодой офицер, сын известного русского государственного деятеля, по имени Григорий Александрович [72]. То обстоятельство, что Григорий Александрович до производства в офицеры безвыездно прожил в Петрограде, а после производства сразу попал в кавказскую Дикую дивизию, определило его взгляды и строй его души. Он влюбился в Кавказ и во все, что связано с Кавказом. Он стремился переродиться в настоящего кавказца. Кто-то ему напомнил, что и герой Лермонтова – Печорин также назывался Григорием Александровичем, и это напоминание как бы «подлило масла в огонь». Он сделался фаталистом. Испытывать свое счастье, рисковать жизнью – стало потребностью молодого корнета. Но судьба хранила его. Хранила до поры до времени! Разве кто-нибудь знает, в каком именно месте и в какой именно час его глаза встретят невидящий взор судьбы?
