По прибытии на Кавказ сотня, в которой служил Григорий Александрович, была расположена вдоль линии железной дороги, подвергавшейся нападению грабительских банд. В этой же сотне служил и Вано. Однажды под вечер, когда день не хочет уступать дороги ночи, разведка донесла о приближении вооруженной группы всадников. В задачу сотни, охраняющей железную дорогу, не входило проверять проезжие дороги. Но бывший в этот вечер дежурным Григорий Александрович решил выехать навстречу едущим и узнать их намерения. Во главе взвода он приблизился к группе. Было уже темно. Друг против друга выстроились два ряда всадников.
– Кто такие, куда едете? – спросил Григорий Александрович.
Спросил он по-русски, и это его погубило. Не отвечая ни слова, подъехавшие дали залп и с криком «Алла» кинулись в атаку. Взвод, сопровождавший Григория Александровича разбежался. А он остался лежать на месте. Часть убежавших всадников переполошила сотню. Вано, узнав о гибели товарища, спросил: «А где его тело?». Тело осталось на месте встречи, в руках противника. Это ужасный стыд! Вано вызвал охотников и с пятью-шестью кабардинцами помчался в ночь. Он прибыл вовремя: Григорий Александрович умирал. Как выяснилось впоследствии, его убийцами были ингуши. Но ингуши оправдывались, говоря, что приняли взвод кабардинцев за казачий разъезд. А с казаками у ингушей старинная смертельная вражда… Родители Григория Александровича передали Вано кинжал погибшего сына в память того, что Вано принял его последний вздох. С кинжалом этим Вано не расставался, и он висел на его поясе, когда Вано входил в гостиницу, где жил комиссар Сатов.
Как изобразить состояние человека, идущего всадить нож в человеческое сердце? Я знаю книги, в которых очень подробно описана психология и философия того, кто идет убивать. Быть может, и даже наверное, среди людей есть и такие, которым необходимо написать десять толстых томов в объяснение того: как и почему он убил?.. Вано же чрезвычайно кратко отзывался о своем поступке. Он говорил, что был в положении обороняющего: пришли люди, которые хотели уничтожить часть людей и потом на трупах построить какое-то непонятное и противное счастье. Часть людей, подлежащая истреблению, находилась под ударом ножа. Чтобы их спасти, Вано решил ножу противопоставить нож. И, как он говорил, его главной заботой в этот вечер была кожаная куртка комиссара: во избежание шума Вано не хотел стрелять, а кинжал может соскользнуть и тогда пропадет сила удара.
В восемь часов вечера комиссар Сатов возвращался в номер, пил чай, потом занимался до десяти-одиннадцати и ложился спать. Перед сном долго гляделся в зеркало и вспоминал героев французской революции. Комиссар Сатов принадлежал к числу воображающих людей. Горе человеку, попавшему в плен воображения. Трижды горе человеку, когда он воображает, что одна двадцатая часть его существа – интеллект – может покорить все существо.
Зеркало отражало несколько удлиненное лицо, с большими глазами, окаймленными редкими бесцветными ресницами. Большие глаза с редкими ресницами – признак подверженности человека ошеломлению мечтой. Взлохмаченная шевелюра удлиняла лоб, убегающий назад. Вьющаяся бородка закрывала остроконечный подбородок, в середине которого была ямка. Верхнюю губу комиссар брил, считая, что так он делается таинственнее: напоминает масона.
Вано выбрал время, когда комиссар Сатов сидел, разбирая бумаги, покуривая и отпивая чай из стоявшего перед ним стакана. Шел десятый час вечера. Вано постучал.
– Войдите!
Перед комиссаром лежал револьвер, о котором он забыл, как все невоинственные по существу люди в минуту опасности. Человек, рожденный для войны, инстинктивно находит оружие, когда есть в нем нужда.
– Вы комиссар Сатов? – спросил Вано.
– Я, – сказал тот, приподнимаясь.
О нем можно сказать, что в эту минуту он действительно не понимал «в чем дело?». Комиссар сидел в рубашке, с кожаной курткой, наброшенной на плечи. Левой рукой Вано откинул назад комиссарский подбородок, а правой всадил кинжал между ребер, вытащил обратно, затворил за собой дверь и убежал. Через несколько минут раздался в номере выстрел. Потом другой. Потом раскрылись двери и обливающийся кровью Сатов медленно вышел в коридор. Сошел вниз. Стреляя и выкрикивая непонятные слова, направился почему-то в сад, где еще гуляли влюбленные и слушали шепоты южной ночи. Под ветвистой липой он упал и уже никогда не поднимался.
