Благоуханной июньской ночью, когда кажется, что мир создан для любви, когда сияющее звездное небо протягивает темные края губ, чтобы поцеловать отдыхающую в ленивом полусне землю, Заурбек медленно возвращался домой. По привычке, приобретенной еще в детстве, он напевал лезгинку, прищелкивая в такт пальцами. Одновременно Заурбек искал рифму к кабардинской фразе «мыр зи ди шуугх паста», что значит: «вот мой хлеб-соль». Он непременно хотел включить эту фразу в сочиняемое им стихотворение. Подходя к дому, он решил, что эта часть стихотворения должна быть написана так:
Где так звучавшее часто
Мыр зи ди шуугх паста…
Но он не успел проверить произнесением вслух, хорошо ли звучит это двустишие, как освещенное окно его комнаты, выходившее на улицу, отвлекло его внимание. «Что это может быть?.. Воры? Но воры лампу не зажигают. Кто-нибудь из родственников приехал? – Заурбек никого не ждал… – Э… да, ведь это обыск», – решил он, наконец, и был прав: у дверей квартиры стояли красноармейцы, облокотясь на винтовки, а в комнате распоряжался комиссар.
Комиссар приветствовал его иронической улыбкой, предложил сесть.
– У вас, товарищ Заурбек, сказал комиссар, тут целая коллекция оружия. Прямо удивительно, как это до сих пор никто не обратил внимания!
Действительно, оружия в квартире было немало: над кроватью крест накрест висели две шашки: одна дедовская, старинной работы, другая – златоустовской стали. Эту шашку Заурбек получил при окончании военного училища, в Оренбурге.
Сверх того, в углу стояли карабин и винтовка. Карабин был русский, а винтовка немецкая. В ящике ночного стола лежал наган и обоймы.
Заурбек терпеливо смотрел, как комиссар осматривает одну вещь за другой и записывает что-то на бумажку. Когда оружие было собрано и комиссар позвал солдат, чтобы его унести, Заурбек, попросил у комиссара копию описанного и взятого у него оружия.
– Зачем вам это? – удивился комиссар. – Мне это важно для сдачи в склад, а вам-то для чего?
– Эту немецкую винтовку, – отвечал Заурбек, – я жертвую Красной Армии; но русский карабин предпочту иметь у себя. Вот эту новую шашку, – продолжал он, – охотно уступаю вам или кому угодно, кто нуждается. Но родовой клинок должен остаться у меня. Да и наган я попрошу вернуть, с этим наганом я провел всю великую войну.
– Нет, – засмеялся комиссар, – я вам ничего не верну. А за вашу любовь к оружию потрудитесь расстаться с кинжалом. – Комиссар показал на кинжал, висевший на поясе Заурбека.
– Надеюсь, – возразил Заурбек, – вы меня не считаете за дурака? Я и не собирался вас просить вернуть мне оружие. У вас я прошу лишь копию описи… А что касается кинжала, то вот он, и даже вместе с поясом. Так удобнее снимать. Завтра я все это получу в Исполкоме.
Комиссар удивился настойчивости, с какою Заурбек хлопотал о бумажке, и его уступчивости относительно не только кинжала, но и пояса. Просимую бумажку он выдал… На следующее утро Заурбек вышел из дому в черкеске, но без пояса. Так ходят на Кавказе только горские евреи. Он направился прямо к Исполкому. Во главе отдела, на обязанности которого лежала реквизиция оружия с целью вооружения Красной Армии, стоял бывший офицер Кабардинского полка по имени Мисост. Заурбек знал его хорошо, но и Мисост хорошо знал Заурбека: когда-то он служил под его начальством.
В комнате, на дверях которой было написано: «Реквизиционный отдел. Без доклада не входить», за письменным столом из хорошего ореха – Заурбек с первого же взгляда узнал стол единственного во всем городе литератора Парчевского – сидел Мисост. Заурбек вошел, конечно, без доклада, и Мисост не имел ни минуты времени, чтобы решить, как себя вести, – принимать ли разоруженного представителя контрреволюционного офицерства по-комиссарски? Или, может быть, Мисосту следует встретить старшего, согласно обычаю? Или же по-приятельски протянуть ему руку, предложить стул и папиросу? Мисосту не трудно было угадать причину появления Заурбека: ведь только вчера он подписал ордер на реквизицию оружия своего бывшего начальника. Но когда он подписывался вчера, под ордером, Заурбек казался ему отвлеченной фигурой. Он, в качестве бывшего соратника Заурбека, знал, что у него есть оружие, и в качестве комиссара распорядился это оружие отобрать. Но сейчас перед ним стоял живой Заурбек, тот самый начальник, которого он боялся, который еще недавно имел право предъявить строгие требования и требования в действительности предъявлял…
Мисост начал с того, что как-то невольно привстал, потом, озлившись на свой жест, сел и развалился в кресле, но едва его спина облокотилась на спинку кресла, он снова поднялся и, недоумевая на самого себя, вытянулся во весь рост. Заурбек понял, что инициатива разговора находится в его руках. Не здороваясь с Мисостом, он протянул ему бумажку, взятую при отобрании оружия:
– Сходи, пожалуйста, Мисост, – сказал Заурбек таким тоном, каким говорит начальник подчиненному, к которому относится снисходительно и по-приятельски… «Куда» сходи и «зачем» Заурбек не сказал: ведь это было понятно.
