Во время взятия Зимнего поручик находился вне дворца, явился туда уже на другой день и застал полный разгром (который продолжается до сих пор — огромные толпы шныряют по дворцу, волокут что попало, гадят; по счастью, столь присущий «трудящимся массам» идиотизм является своеобразною защитою: накидываются, главным образом, на вещи малоценные, например, вывинтили все дверные бронзовые ручки, в твердом убеждении, что «у царя дверные ручки должны быть из чистого золота»). Так как у нас места из-за того, что в запасной комнате ночевал папа, не было, мы устроили поручика внизу, у Сережи[40]. Сегодня утром он ушел; мне его было очень жалко — при разгроме дворца он потерял все свое достояние. Сегодня явилась к нам с письмом от Васильевой еще одна потерпевшая от переворота — молодая девушка из провинции, солдат женского батальона, ищущая женского платья, так как ходить в форме ей сейчас опасно. С нею у меня вышел конфуз: Ани не было дома, когда она пришла, но уходя, Аня, предупрежденная Васильевой по телефону, сказала мне: «Дашь ей синее платье, что висит в углу шкафа, налево». Я так и сделал. Барышня удивленно посмотрела на платье, сказала: «Но ведь это же вечерний туалет!» Я ей ответил, что, к сожалению, у нас нет ничего другого. Она переоделась и, надо отдать справедливость, получился довольно смешной контраст между шелком еще парижского бального платья и солдатскими высокими сапогами барышни. На счастье, я ее оставил пить чай, и пока она мне за чаем рассказывала об ужасах взятия Зимнего, подошла Аня, которая разъяснила, что мы взяли платье хотя и синее, но не то, которое надо, после чего барышня опять переоделась и приняла вид более человеческий, тем более, что Аня нашла для нее и туфли, правда, чересчур легкие по нынешней погоде, теннисные, но все-таки не так выдающие занятие девушки, как солдатские сапоги. На меня она произвела впечатление ужасно тяжелое: нестерпимый страх в огромных голубых глазах. Про битву рассказывает мало: лежали за штабелями дров, стреляли в темноту, пока неприятель не обошел, и тогда попали в плен. Но о Павловских казармах рассказывает подробно, с нажимом и ужасом. К сожалению, слухи о мерзостях солдатни подтверждаются: это зверье выкидывало гнусности невыносимые — несчастных девушек терзали, пороли нагайками, гасили папиросы о тело, насиловали. Насчет расстрелов, о которых упорно говорят в городе, моя собеседница ничего сказать не могла. Она слышала какие-то залпы, которые солдаты объясняли так: «А это, ежели которая стерва больна, заразить может, ту расстреливаем!» Но, возможно, что это были лишь гнусные, подлые шутки двуногого зверя, наслаждавшегося страхом жертв и хотевшего еще оскорбить, унизить пленниц. По крайней мере, из партии, к которой принадлежала моя собеседница, ни одна женщина не была расстреляна. Зато мучения и насилия моя собеседница видела своими глазами, отчасти испытала. Видела она —
