В начале июня мы поселились в Гунтене, очень живописном городке на берегу Тунского озера. Остановили мы свой выбор на этом поселке по указанию Житловского, с которым я познакомился, когда остановился дня на два в Берне, чтобы отдохнуть с дороги и осмотреться. С тех пор у меня установились с Житловским самые добрые отношения. Не могу не отметить, что при первой своей встрече со мной Житловский произвел на меня своеобразное впечатление. Я знал, что он горячий еврейский националист и в то же время любит Россию, и все же западноевропейская культура и западноевропейская психология наложили на него свой особый отпечаток. Он был очень сдержан, уравновешенно спокоен и чрезвычайно вежлив. Ни малейшего следа русской открытости и еврейской экспансивности. Получалось впечатление, что частое общение с европейскими учеными и профессорами и совместное с ними сотрудничество на научном поприще его как бы отшлифовали на европейский образец. Но когда мы в нашей беседе затронули целый ряд наболевших вопросов, то в этом замкнутом, уравновешенном Житловском вскрылся настоящий еврейско-русский интеллигент со всеми его переживаниями – его сомнениями, разочарованиями и идеалистическими чаяниями.
Когда я прожил в Беатенберге несколько недель, меня стало тянуть в Женеву. Во-первых, мне хотелось повидать Гоца и Минора; во-вторых, меня очень интересовала программа новой партии – социалистов-революционеров, – какие задачи она ставит себе в ближайшем будущем, какой она отклик находит в России, особенно после террористического акта Балмашева. Я хотел также выяснить, какое я могу принять участие в деятельности этой партии в России.
В начале августа мне удалось съездить в Женеву. Без труда я разыскал Гоцов, которые меня встретили с товарищеским радушием, и в тот же день Гоцы повели меня к Черновым, где, я знал, я встречу Минора. Так оно и было – мы, конечно, оба были очень рады этой встрече, но побеседовать интимно в тот вечер нам не удалось, так как собралось еще несколько человек, и разговоры шли общие. Приятно меня поразило настроение всей компании. Жизнерадостность, бодрость, молодое веселье составляли основной тон общей беседы; рассказывали веселые анекдоты, острили, с добродушным смехом передавали bon mot каких-то социал-демократов, что вся партия социалистов-революционеров может уместится на одном диване. Этим социал-демократы хотели сказать, что они, мол, партия, имеющая за собою массы, в то время как партия социалистов-революционеров представляет собою штаб без армии. Во всех этих шутках и присказках чувствовались брызжущая юношеская энергия и беззаботность. И никто не сказал бы, что эта на первый взгляд легкомысленная компания имеет уже в своем активе ряд героических актов, что она ведет в высокой степени важную и ответственную работу и готовит ряд выступлений, которые сыграют огромную роль в истории России.
Когда мы заговорили о партийных делах, то я узнал, что незадолго до моего приезда в Женеве состоялся съезд «аграрной социалистической лиги», на который съехались многие известные революционеры разных формаций – Волховской, Чайковский, Шишко, Лазарев, Брешковская. Участвовали на этом съезде и мои женевские друзья и товарищи. Обсуждали на нем очень много серьезных программных вопросов; особенно подробно разбирался вопрос, как решить аграрную проблему в России и как формулировать аграрную программу партии социалистов-революционеров. Состоялось особое соглашение между аграрной лигой и новой партией, и члены съезда разъехались с надеждой, что «лига» вскоре совершенно сольется с партией.
Узнал я также, что Центральный комитет партии серьезно занят вопросом, как поставить в широком масштабе партийную работу среди рабочих. Проектировали приступить к изданию специальной рабочей газеты, и тут же Минор и Гоц предложили мне взять на себя снабжение этой газеты надлежащей информацией. Я охотно принял это предложение.
Прожил я в Женеве три дня, и каждый день я проводил с товарищами по нескольку часов. И немалую часть этого времени мы посвящали обсуждению партийных вопросов теоретического и практического характера. Покинул я Женеву с чувством, что я душевно освежился.
В конце августа нам предстояло проститься со Швейцарией и вернуться в Петербург.