– Тебе не обязательно быть одной, знаешь ли, – проговорила София. – Ты не обязана держаться этого выбора. Ты говоришь, что нужно нести прошлое с честью, но твое прошлое тебя преследует. Потому что ты ему позволяешь, не позволяя себе принять, что другие люди могут поверить в тебя. Помогать тебе.
– Ты ничего не знаешь, – отрезала Ли Минь без тени гнева. В ее словах звучала лишь обида на судьбу и несомненная боль.
Лишь несколько мгновений спустя, когда шаги Ли Минь приблизились к нему, они оба услышали голос Софии:
– И знай: я не пойду никуда, куда вы двое не сможете пойти со мной.
Они наблюдали за оставшимися в городе богатейшими джентльменами, которые расхаживали важно, словно павлины, и дамами в шелках и жемчугах, что сходили с карет и подметали подолами ступеньки кирпичных домов.
Усевшись над двумя крышами, охваченный тьмой новолуния, Николас до предела наклонился вперед, считая последнюю группу офицеров, проходящих по улице. Николас подумал бы, что они несут дозор наравне с другими военными, если бы не непомерное количество безделушек, которыми они обвешались. Шла война, но англичане удерживали город уже несколько месяцев без особого труда, и их начищенные, едва поношенные сапоги были ярким тому свидетельством. Церемониальные мечи поблескивали в свете, льющемся из окон трех этажей. Когда дверь открывалась для гостей, казалось, над улицами восходит солнце.
– Не могу поверить, что этот ублюдок устраивает
– Он обязан соблюдать приличия этой эпохи, чтобы не нарушить временную шкалу, – пояснил Николас. Дыра в его груди увеличилась, поглощая мрачное настроение, в котором он прибыл в свое родное время, пожирая злость, боль, а теперь и сердце. В отказе от приличий, манер и покорности разливающемуся по венам холоду тоже чувствовалась какая-то свобода.
Люди на улицах радовались счастливому вечеру, отринули беспокойство и страх. Не поддавшиеся фривольности шли своей дорогой к одному из театров, дававшему тем вечером постановку.
Еще одна мысль, чтобы накормить пустоту. Он не мог думать о ней сейчас, когда собирался сделать нечто настолько жестокое. Этта так упрямо верила, что он хороший: благородный человек, обладающий достоинством. Что бы она увидела, посмотрев на него сейчас? Он и сам себя-то не узнавал.
Ли Минь, завернувшаяся в свой непроницаемый черный плащ, хранила неподвижность так долго, что Николас забыл бы про нее, если бы она вдруг не повернулась к нему. Он начал подозревать – и принимать, – что она из тех, кто может оценить, поглотить и осмыслить человека и его характер одним взглядом. Не обижаясь и не пугаясь ее беспощадной проницательности, он даже с облегчением думал, что ему нет необходимости что-либо объяснять или давать имя бушующей внутри буре.
– Не сопротивляйся, – сказала она ему. – Это поможет. Гнев – простое чувство. Гнев подтолкнет, если вдруг нахлынет нерешительность. Не можешь избежать тьмы – заставь себя пройти сквозь нее.
Ли Минь протянула ему кинжал из чего-то, напоминающего слоновую кость. Он осторожно взял его, изучив драконью голову, вырезанную на рукоятке. Изогнутое лезвие улыбкой легло в ладонь.
– Стреляю я лучше, – признался он, пытаясь вернуть кинжал Ли Минь.
– Ты не можешь брать пистолет, – возразила она, толкая кинжал обратно Николасу. – Даже сквозь музыку кто-нибудь да услышит.
Справедливое замечание. Он снова принял кинжал, пробуя его вес и ощущение рукояти в ладони. По оружейным стандартам нож Николаса был туповат, и хотя он удовлетворял всему, что от него требовалось, наточенное, хорошо сработанное лезвие было бы лучшим инструментом для…
– Разбираешься в таких вещах? – поинтересовался он.
– После того, как я скрылась во тьме, и прежде, чем научилась выполнять разные работы, – ответила Ли Минь, – я только одно и умела.
Он снова посмотрел на нее, но не смог прочитать выражение лица.
– Он не человек, Картер, но зверь, – сказала она. – Не трать время на его сердце. Перережь ему горло, прежде чем он успеет сказать хоть слово.
Николасу доводилось убивать – отвратительная гордость жаждала сообщить ей об этом. Однако он впервые собирался лишить человека жизни, не защищая свою собственную, и с этим оказалось непросто примириться. Каждая секунда словно бы обтачивала его до грубой, «одноклеточной» сути. То и дело он чувствовал себя сбитым с толку, осознавая, что снова оказался здесь, что все дошло до такого. Путешествие началось тут, в этом самом городе, с выбора.
С юной девушки.
Николас заткнул кинжал за пояс, потянувшись к кулону и Эттиным сережкам под рубашкой
– Спасибо, – сказал он Ли Минь. Всего несколько дней назад она была чужой, а теперь пыталась утешить, когда ему как никогда требовался голос разума – не тот, что звучал у него в голове. Он никогда этого не забудет.
