Это поистине драматическое письмо не могло быть написано тем Денисом, которого я, казалось бы, знала. Вероятно, если бы я прочла его тогда же, оно бы меня насторожило. Но и в самом отказе от театра, отказе от собственного детища, было нечто не вяжущееся с его натурой и даже противоречащее ей, нечто ненормально болезненное. И я конечно же была обязана понять, что с Денисом не все в порядке. Но мне и в голову не пришло, что Денис может быть нездоров, тем более что день ото дня тревожно ухудшалось состояние отца, и это лишало меня способности еще на чем-то сосредоточиться. Я с болью видела, как он слабеет, как старится дорогое лицо.
Врачи решительно потребовали, чтобы он прекратил концертную деятельность. Его первой реакцией на их ультиматум были растерянность и изумление.
— Вот, значит, как это все происходит, — сказал он мне, и я ощутила смятение в его голосе, взгляде, даже в поникшем носе с горбинкой, во всей его пластике — куда девалась ее стремительность, летучесть, победность? — Вот как все это происходит? Но как быстро… Как быстро все прошло. Просто смешно, Аля, ведь правда? Так долго чувствуешь себя молодым…
Я смотрела на него с жалкой улыбкой. Я отчетливо сознавала, что должна сейчас же найти слова, на которые мог бы опереться его уставший, дрогнувший дух. Но я этих слов не находила. И только физически ощущала, как сдвинулась под ногами почва, как разом накренился мой мир.
Однажды, примерно в середине марта, мне позвонили.
— Здравствуйте, говорит Зоя Романовна, — донесся чуть глуховатый голос.
Зоя Романовна звонила не впервые. В свое время, два или три раза, она передавала мне — очень четко и точно — поручения и просьбы Дениса. Я поняла, что это была либо секретарша, либо ассистентка, и отметила про себя, как вышколил Денис своих сотрудников. Когда я поделилась с ним этим наблюдением, он ничего не ответил, лишь усмехнулся.
Зоя Романовна сообщила, что Денис лежит в клинике с характерным диагнозом «сильное нервное истощение», сейчас ему, пожалуй, несколько лучше, появился некоторый интерес к происходящему. Она спросила меня, не хочу ли я его навестить, Денис был бы рад меня видеть.
Разумеется, я ответила, что приеду. Зоя Романовна объяснила — так же четко, как обычно, — когда и куда я должна явиться, назвала мне номер палаты и пожелала всего хорошего.
Несколько мгновений я сидела с трубкой в руке, пока настойчивые короткие сигналы не дошли до сознания и не напомнили мне, что разговор уже окончен. Так он болен?! Было б сразу мне догадаться! Не мог же Денис, которого я знала, всегда удивлявший своей неуемностью, вдруг добровольно сложить оружие. Мы сравнительно быстро постигаем ограниченность собственных сил, но выносливость ближних нам кажется безмерной, они ведь могут снести решительно все, и когда мы слышим о катастрофе, наше удивление еще сильней, чем печаль.
В назначенный день я отправилась в клинику. Было сыро, ветрено, под ногами чавкали рыхлеющие сугробы, весна была еще далеко от Москвы, и ее первые приметы, пожалуй, скорее угнетали, чем поднимали настроение.
Я долго ехала на автобусе, потом на трамвае, наконец, забравшись на горку и пройдя мимо будки вахтера, зашагала в толпе мужчин и женщин с кульками, пакетами и кошелками; на лицах у всех было почти одинаковое озабоченное выражение, должно быть, такое же, как у меня.
Я вошла в приземистый невысокий корпус, стоявший среди таких же строений, пересекла темноватый вестибюль с гардеробом, где оставила верхнее платье, миновала продолговатый зал — там больные принимали гостей — и вошла в палату Дениса.
Он полулежал, опершись на локоть, глядя в окно на снег в потеках, что-то новое было в его лице, я не сразу поняла, что строптивая прядка была на сей раз аккуратно зачесана. Увидев меня, он улыбнулся и протянул вялую кисть.
— Я принесла тебе апельсинов, — сказала я.
— Спасибо, — он взял у меня кулек. — Признаться, я предпочел бы гренок.
Эти слова полоснули меня, я ощутила прежнюю боль.
— В следующий раз будут гренки, — сказала я, силясь придать голосу непринужденную интонацию.
— Нет, — сказал он, — твое меню требует другой обстановки. Впрочем, я думаю скоро выйти. Говорят, сделал большие успехи.
Сказал он об этом столь безразлично, что я усомнилась в правоте его слов.
— Что это вдруг ты вздумал киснуть? — спросила я с подчеркнутым недоумением.
Он помедлил с ответом, видимо, сразу уловил фальшивую ноту, но глаза смотрели так отрешенно, что об этом можно было лишь догадаться.
— Что поделаешь, — проговорил он, — любил протопоп со славными знатца, люби же и терпети, горемыка, до конца.
— Будь он неладен, твой протопоп! — сказала я с неожиданным пылом.
— Ты права, — усмехнулся Денис. — Не мое было дело ворошить историю. Но, как видишь, и в сказках я маху дал. — И добавил, покачав головой: — Да-а, подвел меня мой поскребыш.
Я поняла, что так он зовет «Дураков», последнее и несчастное детище.
— Не будем об этом говорить, — сказала я чуть поспешней, чем нужно, — ты прости меня. Как-то случайно вырвалось.
— Не будем, — согласился Денис.