Но мы знали, что огнеопасны все темы; какой из них ни коснись — обожжет. И фразы, которыми мы перебрасывались, были, в сущности, необязательны, все до одной не о том, что болело.
Вдруг он вспомнил далекие дни, когда актерствовал в Сибири. Сказал, что время это было нелегким, он никогда не чувствовал себя на сцене свободно, это отчаянно его злило, он ничего не мог понять.
— А дело было в том, что не хватало непосредственности. Во мне сидел еще один человечек, все время приглядывался ко мне, все время оценивал мои действия. И оценивал неизменно критически.
— Этот человечек был режиссер, — сказала я.
— Очевидно, так. Вот окаянная профессия! Наверно, только еще писатели такие же про́клятые люди.
— Возможно, — кивнула я. — Ты читал «На воде» Мопассана?
— Нет, не читал. Подожди секундочку, я запишу.
Он быстро черкнул в своем блокнотике, лежавшем на тумбочке наготове. «О чем он там пишет?» — подумала я.
Впрочем, о сибирском периоде он говорил с хорошим чувством. Особенно о летней поре, когда они оставляли город. Он любил тогда оставаться один и, спрятавшись в зародах с сеном, слушать, как шепчутся земля и вода, как переговаривается птичье общество.
Я вспомнила, как он изображал трель коростеля и отклик зорянки. Он засмеялся и подтвердил, что с детства был мастер имитировать звуки (когда-то он мне об этом рассказывал) — и стук колес, и тележный скрип, и даже почти невоспроизводимые, например, рожденные соприкосновением ладони или лапки с водой. И, возвратясь к сибирскому лету, тут же старательно показал, как вдруг крохаль садится на воду, а потом суматошно по ней бежит. Я подивилась его слуху.
— Мне надо было идти в музыканты, — вздохнул он горестно, — милое дело. Даром, что ли, я посещал хоровое отделение? Целых три курса. Значит, тянуло. Чертов театр. Так и не дал стать человеком.
Но, помолчав, грустно признался:
— Все-таки очень жаль «Родничка». Гуляев его не сбережет. Он ведь тупой, как сибирский валенок. — И тут же резко себя прервал: — Не мне, однако, судить кого-то. Я сам с усам. Что говорить…
Но меня порадовал этот всплеск. Все что угодно — раздражение, несправедливость, даже злость, лишь бы не эта отрешенность, которая так меня придавила.
Я спросила, кто его навещает.
— Что-то никого не хочется видеть, — сказал Денис — Был однажды Фрадкин. Уж очень шумлив. И вообще… слишком много жестикуляции. А что после драки кулаками махать?
Он снова погрузился в раздумье. В палату заглянула сестра.
— Надо идти, — сказала я. — Я приду еще. Хорошо, Денис?
Он кивнул и сказал:
— Я скоро выпишусь. Не первая на волка зима.
— Все-таки я еще приду.
Он махнул рукой, и я быстро вышла, думая, как бы не зареветь. Но — странно все-таки мы устроены! — выходя из корпуса, я ощутила, пусть всего на одно мгновенье, довольство здорового человека, который сам — на другом берегу.
Впрочем, возможно, то был неясный и непроизвольный защитный инстинкт. Тяжесть на сердце была такая, что я с трудом передвигала ноги.
Я не сделала и трех шагов по дорожке, ко мне метнулась какая-то фигурка, метнулась так судорожно и неловко, что в первый миг я испугалась. Но тут же узнала Наташу Круглову.
— Ну, что он? Как он? Ему лучше, правда? — заговорила она торопливо, слова наскакивали одно на другое, будто стремясь обогнать друг друга. — Скажите, как вы его нашли, он очень изменился? Действительно очень?
Щеки ее еще больше запали, стали еще бледней, — хотя куда же еще? — они были какого-то мертвенного цвета, словно у клоуна под слоем белил в некой печальной пантомиме, а в круглых смоляных глазах застыло странное выражение, мне почудилось, что она не в себе.
Я пыталась ее успокоить и в то же время внимательно ее разглядывала. И вдруг меня опалила догадка, сразу же ставшая уверенностью.
— Вы ждете ребенка? — спросила я.
Из губ ее вырвался невнятный звук, не то вскрик, не то всхлип, она его подавила и чуть слышно выговорила:
— Он не знает. И ничего не должен знать. Вы мне обещаете? Обещаете?
Неожиданно для себя я ее обняла, и, словно в ответ, под моей рукой затряслись ее острые, выпирающие лопатки. Она прижалась лицом к моему лицу.
— Обещаю вам, — пробормотала я.
Она пошла меня проводить. По дороге она сбивчиво рассказала, что ушла из «Родничка» «на лечение», но, видимо, туда не вернется, что-то оборвалось в душе. Она никогда не простит актерам, что, в сущности, они без протеста примирились с уходом Дениса, ничего не сделали, чтобы его отговорить. Никто, никто ему не сказал, что без него нет и не может быть театра, никто не бросился вслед за ним, не удержал, не лег на пороге. Предательство! Иначе не назовешь! Оно-то и подсекло Дениса, что бы ни утверждали врачи.