Бог ты мой, так быстро забыть, чем они все ему обязаны! Кто они были до встречи с ним? Гуляев, возглавивший теперь театр, лишь рад такому повороту событий, где-то кому-то он уж сказал, что Денис отошел от своей же программы и в этом причина всех неудач. Но и Прибегин все принял как должное! Что же говорить о других? Все испытывают, она уверена в этом, некое тайное облегчение, хотя и не желают в этом признаться. Отныне они не канатоходцы, а артисты московского театра и все у них будет «как у людей».
Вы, верно, догадываетесь, что сейчас я упорядочила ее речи, внесла относительную последовательность в тот лихорадочный монолог. Но можете мне поверить на слово, продраться сквозь этот неуправляемый поток восклицаний и междометий, несвязных выкриков, рваных фраз, стоило немалых усилий.
Вулканическое существо! Вот так, должно быть, она извергалась на обсуждении «Аввакума». Но о том, почему они расстались, Наташа почти не говорила. По ее словам, все это было и естественно и закономерно.
— Я не тот человек, который ему нужен, — повторяла она, не сводя с меня глаз, будто стараясь уговорить меня. — Но, когда он сказал, что я нужна ему, не спорить же было?! Раз нужна, так нужна. Он просто-напросто ошибался, ему так казалось, тут нет вины. Вы подходили ему много больше, я об этом ему говорила. Я могла только слушать его, все, что от него исходило, мне казалось необыкновенным. И я знаю, что так оно и есть. Но ведь необыкновенное всегда под угрозой. Я должна была остеречь его, но я не знаю, как это делается. Я только сходила с ума от восторга. И не сумела его уберечь. Камышина мне однажды сказала, что от женщины много зависит. Всё правда, я перед ним грешна.
Домой я вернулась почти больная. В столовой я застала Багровых, они пришли навестить отца, и дожидавшихся меня Ганина с Бурским. Отец полулежал на тахте, ноги его были прикрыты пледом. Ольга Павловна разливала чай.
Я извинилась и прошла к себе. Голова моя раскалывалась на части. Я приняла сразу две таблетки и с четверть часа просидела не двигаясь, слыша и не слыша голоса, долетавшие из соседней комнаты. Наконец боль меня отпустила, но я чувствовала, что она не ушла, затаилась в каком-то уголке, готовая вновь на меня броситься. Я нехотя присоединилась к гостям.
— Ну что там? — коротко спросил отец.
Я рассказала о Денисе, потом, не знаю почему, — о Наташе, умолчав, разумеется, о ее беременности. Ольга Павловна всплеснула руками.
Бурский сказал:
— Кто б мог подумать? Такая камерная по виду девушка — и такие при этом циклоны!
Ганин недовольно повел плечом. Он выглядел хмурым и озабоченным.
— Все образуется, — сказал отец. — В конце концов, возраст возьмет свое.
Он задумчиво улыбнулся. Я вдруг поняла, что имел он в виду, присела к нему и тихонько погладила его уютную ладонь. Он благодарно пожал мне пальцы.
— Истинные художники всегда неврастеники, — грустно вздохнула Ольга Павловна, почему-то глядя на мужа.
— Как же быть с народным искусством? — лениво осведомился Багров.
— А оно суммирует индивидуальные опыты, — парировала Ольга Павловна с живостью. — Масса сама по себе слишком здорова.
— Вы в этом уверены? — спросил Ганин. — Все определяется теми или иными условиями. «Поем уныло. Грустный вой песнь русская…» Это, знаете, не свидетельствует о душевной неуязвимости.
— Никогда ваш Серафим Сергеевич не простит Пушкину этих слов, — усмехнулся Багров.
— Борис, — предложил Бурский, — создай вокальный ансамбль «Грустный вой». Будешь иметь большой успех.
Однако Ганин не поддержал шутки. Неожиданно он проговорил, ни к кому не обращаясь в отдельности:
— Меня всегда интересовало, какой из апостолов Дениса его предаст? Но чтобы все отступились — этого я никак не мог ждать.
Я привела слова Наташи о Гуляеве. Бурский веско кивнул:
— Она права, Гуляев, — человек подпольного темперамента.
— Надежен друг из «Горя-Злочастья», — вспомнила я.
— Не совсем, — сказал Ганин. — Он одержим идеей власти, оттого он так яростно повиновался. Я ведь не забыл того вечера, когда бедняга Рубашевский погорел со своими пародиями. Думаете, дело было в его шуточках, между прочим, вполне невинных? Просто ему дали понять, что с начальством нельзя фамильярничать, оно и неприкосновенно, и неприкасаемо. И вообще, на войне как на войне. Принял присягу — не валяй ваньку. Я тут же про Гуляева понял, что этот малый взлетит высоко. Как видите, он тогда грудью встал не за Мостова, не так он был предан, он вступился за иерархический принцип — вот и стал законным преемником. На такого человека положиться можно.
Я не могла не отдать должного проницательности Бориса Петровича, но видела я и то, что он стал не похож сам на себя. Он был склонен к некоторой мизантропии, но выражалась она обычно в чуть подчеркнутой флегматичности, от чего и выглядела вполне благодушной. С недавних же пор в ней зазвучала самая неприкрытая желчь, которая сильно меня тревожила.
— Борис, — торжественно сказал Бурский, — ты созрел для философской музыки.
— Философская музыка очень часто — холодная музыка, — буркнул Ганин.