Уж не имел ли он в виду, что свел меня с Бурским, а потом с Денисом? Во всяком случае, формула, которую он избрал, была достаточно деликатной.
— Успокойтесь, — ответила я, — в конце концов я не Василиса Прекрасная.
— Не Василиса, — подтвердил Ганин.
— И не Прекрасная, — повторила я.
— Не знаю, — сказал он почему-то печально. — Но в вас есть порода. Иногда это действует еще сильней.
Вышло так, что я напросилась на похвалу, причем самым примитивным образом. Однако я испытала удовлетворение и вдруг поняла, что мне приятно слышать о себе в сочетании с Денисом. Это было важное открытие.
— Ну-ну, — поощрила я его, — продолжайте в этом же духе.
Оглядывая меня своими меланхолично-насмешливыми темными глазами, он сказал негромко:
— Уверяю вас, все обстоит именно так. Ваше продолговатое личико, безусловно, от какой-то породистой лошадки, но вместе с тем в ваших чертах и вашей пластике есть что-то от кошачьей мягкости. В вашей внешности нет вызова, и вам это идет. Вы бы понравились Чехову, честное слово.
— Еще бы, «начало века», — вспомнила я слова отца.
— Ну как же! Определение Георгия Антоновича. А он редко ошибается, — кивнул Ганин. — Этот благородный идейный пучок девушки с Бестужевских курсов — раз…
— Взгляд одухотворенный — два, — смеялась я.
— Ходьба благородная — три, — Ганин загибал пальцы. — Я бы перечислял и дальше, да, боюсь, это будет нескромным. Так или иначе, для бедного землянина вы — существо с иной планеты.
Меня чуть царапнуло, что он назвал Дениса бедным землянином, хотя этому выражению нельзя было отказать в известной меткости.
Ганин почувствовал, что я недовольна, и сразу же перевел разговор. Я искоса посматривала на него, дивясь его чуткости.
Он был плотный, но не грузный человек, лет ему было основательно за сорок, но выглядел он много моложе — видимо, следил за собой. Он казался медлительным, но это было следствием образцовой шлифовки, — как я понимаю, от природы он был импульсивен, преследовал в себе это свойство и почти изжил его. Когда мы познакомились, его неторопливость почудилась мне слишком подчеркнутой, но потом либо я к ней привыкла, либо он сам вжился в свой образ. У него был чуть выдававшийся подбородок, который аккуратно делила надвое весьма симпатичная ложбиночка — чрезвычайно привлекательная деталь его внешности, она делала лицо одновременно юным и мужественным.
Я уже упоминала, и не раз, о его склонности к меланхолии. Меня она весьма занимала, — для нее не было заметных причин, он был удачливым человеком. Как правило, все, что он делал, нравилось и безоговорочно принималось. Возможно, это его и тревожило. В конце концов, в удаче ли дело? Багров, тот и вовсе схватил бога за бороду, а я не помню, чтоб он хоть раз улыбнулся.
Счастье зависит не от удачи, а от того, как сделан человек. Подобно тому как не в коня корм, так и везучий не обязательно счастлив. Сколько ни ублажай мизантропа различными дарами судьбы, его не сделаешь жизнелюбцем.
Неловкость, которая вдруг возникла, разрядилась благодаря вмешательству внешних сил. В прихожей хлопнула дверь, зазвучали голоса, мы поднялись навстречу — отец вернулся из «Родничка», с ним были Багровы, а сзади переминался Денис. Увидев его, я ощутила радость, которой удивилась сама.
— Мы решили, как в старые времена, кончить ночь после театра у нас, — весело сообщил отец. — Благо нынешние режиссеры ставят короткие спектакли. Ты видишь, Аленька, кого мы привезли?
— Я сам напросился, — сказал Денис смущенно.
— Вот и отлично, — воскликнула я.
И тут же поняла, что потеряла контроль над собою. Я была уверена, что Ганин отлично видит мое состояние.
— Хозяюшка, — попросил отец, — я чаю, будет и чаю, и к чаю?
— Будет, будет, — успокоила я его.
— Муфточка ты моя, — умилилась Ольга Павловна, — рукавичка…
Вспоминая эти ласковые прозвища, она внимательно гляделась в трюмо и поправляла прическу. Багров церемонно поцеловал мне руку — то была давняя наша игра. Я с некоторым облегчением удалилась на кухню, чувствуя, что мои обычно бледные щеки подозрительно вспыхнули. «Похоже, я малость влюблена, — сказала я сама себе, — только этого не хватало…» Но на душе моей было празднично, и все решительно было приятным: кипятить чай, раскладывать всякую снедь на тарелках, жарить гренки в духовке (любимая еда отца), а главное — прислушиваться к голосам в столовой. Я вспомнила душевный подъем, испытанный после просмотра «Дороженьки», — я объяснила его художественным впечатлением, теперь стало ясно, что дело было не в одном искусстве.
Когда я присоединилась к гостям, они говорили о спектакле, — я поняла, что они взбудоражены, и ощутила странную гордость.
— Согласен с вами, — говорил отец Ганину, — и сказал о том Але, еще не видя «Дороженьки». Спектакль нашего друга, — он поклонился Денису, — не родился на пустом месте, хотя это ни в какой степени не умаляет его самобытности. Ростиславлев прав, когда пишет, что его ждали. Несомненно также, что ждут не всегда одного и того же. Да и видят тоже совсем по-разному.
— Чем больше произведение, тем больший круг оно вовлекает в поле своего притяжения, — сказала я.