Отец посмотрел на меня, потом на Дениса и улыбнулся. Улыбнулся и Ганин.
— Безусловно, родная, — сказал отец. — Я это и имел в виду, когда говорил, что для одних это возвращение на круги своя носит несколько нервический характер, связанный с горькими предчувствиями, для других же имеет смысл программный. Если первые чувствуют в нем тот студеный, всемирный сквозняк, который предшествует новому содому и новому потопу, то вторым оно возвещает, что блудные дети вновь греются у домашнего очага. Каждый по-своему воспринимает «зов почвы». Один припадает к ней, чтоб набраться сил, другой — чтоб проститься.
— Мостов — из Антеев, — сказал Ганин.
— Его счастье, — устало вздохнул Багров.
— А вы — нет? — спросил Денис чуть задиристо.
— И я — да, — усмехнулся Багров, — я ведь воспитываю молодежь. Я просто обязан прочно стоять на земле. Иначе…
— А что иначе?
— Иначе — ам! — Багров сделал глотательное движение. — У молодых — крепкие челюсти и прекрасный аппетит.
Ольга Павловна забеспокоилась, что Владимир Сергеевич может произвести невыгодное впечатление. Когда-то она так же нервно относилась к иронической манере отца, ей всегда казалось, что он будет неверно понят.
— Уж не строй из себя такого утилитариста, — сказала она с несколько искусственным смешком, — чего доброго, тебе поверят. Ты сам говорил, что всякая монументальность мертва, если не рождает мистического трепета.
— Способность испытывать его и способность внушить — это разные дары неба, — пробурчал Багров.
— Очередной пароксизм скромности, — недовольно поморщилась Ольга Павловна.
Она заговорила об иррациональном в искусстве, о таинственном хаосе нашей душевной жизни, то была ее любимая тема.
— Все это верно, — сказал Ганин, — но беда в том, что и здесь возможен рациональный подход. Некоторые жрецы быстро постигают, что темность, невнятность и недосказанность имеют спрос, а значит, и товарную цену.
— Довольно, Борис, не хочу вас слушать, — сказала Ольга Павловна.
— Между тем он прав, — сказал отец. — Одно дело, Оленька, когда дух томится, печаль безотчетна и поэзия возникает на зыбкой грани между предчувствием и догадкой, но когда мистический гардероб призван придать значительность и импозантность, замаскировать серое, затемнить бледное, одним словом, когда тайное не исторгнулось, а придумалось, оно выглядит достаточно плоским.
— Как любая претензия, — кивнул Багров.
— Не понимаю, — пожала плечами Ольга Павловна, — зачем мне думать о спекулянтах?
— Если б то были одни пройдохи, — покачал головой отец. — Забавней всего, что подобный расчет может иметь своей основой бескорыстнейшую любовь.
— Поехали парадоксы… — она махнула рукой.
— Я имею в виду любовь к искусству, — улыбнулся отец. — Чем больше его любишь, тем больше хочешь понять секрет.
— В этом и кроется главная ошибка, — сказала Ольга Павловна победоносно.
Я посмотрела на Дениса. Он слушал с плохо скрытым нетерпением, то и дело отбрасывая со лба русую прядку, а она не покорялась, все возвращаясь на старое место. «Почему он так нервничает?» — подумала я.
— Это не ошибка, — сказал Багров, — это стремление придать форму. Таинственный хаос душевной жизни, о котором ты говоришь, становится искусством, лишь приняв форму. И стало быть, сия иррациональная стихия в конечном счете предстает как триумф организации.
— У вас нынче какой-то дух противоречия, — воскликнула Ольга Павловна.
— Не сердись, Оленька, — мягко сказал отец, — если хочешь, ты — единственный среди нас художник. Мы грешные люди, нам нужен результат, а тебе значительно важнее процесс.
Но Ольгу Павловну не смягчило его смирение. Она была недовольна. Багров тоже решил ее умаслить.
— Именно так, — сказал он. — А уж мы, архитекторы, прежде всего деловые люди. Наши воздушные замки должны иметь под собой почву. Оторваться нам не дано.
— Но ведь это ваш Шёффер сказал, что отрыв от поверхности земли стимулирует умственную деятельность, — напомнил отец.
— Ну, Шёффер, — вздохнул Багров. — То была космически устроенная голова. Недаром он хотел, чтобы солнце заменило ему прожектор.
— И все-таки он был прав, когда уверял, что больше всего досаждает человеку собственный вес.
— Особенно собственный общественный вес, — мрачно усмехнулся Владимир Сергеевич.
Я снова взглянула на Дениса и поразилась: нервное нетерпение сменилось угрюмостью, почти отчаянием. Внезапно я поняла: он почувствовал себя забытым. Вот уж четверть часа не говорят о его спектакле! Он был огорчен и обескуражен. И не диво — он еще не успел привыкнуть к этим застольным разговорам, когда, виток за витком, собеседники все дальше удалялись от исходного пункта. На языке отца это называлось «обежать землю». За вечер мы обычно успевали совершить несколько таких «кругосветок». Непосредственность Дениса меня умилила. Я сказала:
— Думаю, что вы залетели еще выше Шёффера. Уж во всяком случае — дальше. Все началось, насколько я помню, со спектакля, на котором вы побывали.