И он назвал одну из моих книжиц, которая не слишком тешила мое тщеславие. Я была удивлена тем, что она так пришлась ему по душе. Удивлена, но и растрогана. Авторы, даже самые искушенные, в конечном счете простодушные создания! Поэтому люди, подобные вам, почти лишенные привычных слабостей, внушают некоторый трепет. Писать вам мне значительно легче, чем говорить с вами.
Я сказала Денису, между прочим, что он удивил меня, введя скрипача. Это было первой внезапностью в его спектакле.
— Ожидали балалаечника? — усмехнулся Денис.
А Фрадкин сказал с некоторой снисходительностью:
— Скрипотчики — из первых музыкантов. Как и валторнисты, впрочем.
Его интонация рассердила меня, и я, не отреагировав, сказала Денису:
— Балалайку не ждала, а рожку бы не подивилась.
Фрадкин и тут вмешался:
— А рожок, он ведь тот же корнет.
— Вы это открыли? — спросила я с едва спрятанной иронией.
Фрадкин ответил совершенно серьезно:
— Нет, один литовец. Он живет в Ленинграде.
Его невосприимчивость к моему уколу примирила меня с ним.
Денис смотрел на меня, и я вновь почуяла, что я сейчас для него не только ученая молодая дама, из тех, кто создает или низвергает репутации. Было нечто в его взгляде, что трудно было расшифровать. Грусть, изумление, досада. «Но почему грусть?» — неясно откликнулось во мне. «Оттого, что я сейчас уйду», — тут же вспыхнуло в ответ, и я почувствовала острое удовольствие, а вслед за ним что-то болезненное. Мне тоже стало не по себе от ощущения, что это завязавшееся сейчас оборвется. Неожиданно для себя самой я взглянула на Ганина и поняла, что он наблюдает за нами.
— Еще раз поздравляю, — сказала я. — До свидания.
— Хотелось бы, — сказал Денис.
Я не сразу сообразила.
— Чего?
— Свидания, — усмехнулся он.
Ганин многозначительно покачал головой.
— Ну что же, — сказала я, — приходите. Сговоритесь с Борисом Петровичем, он вас приведет.
— Сговоримся, — заверил Ганин.
— Можно? — обрадовался Денис. — Я приду.
— Буду рада, — сказала я.
Мы шли с Ганиным по темной Шаболовке. Трамвая долго не было, решено было пойти пешком, авось попадется зеленый огонек. Шли молча. Неожиданно Ганин сказал:
— Ах, Сашенька, легкомысленно я поступил, завлекши вас к этому родничку.
Я засмеялась. И поймала себя на том, что смеюсь с тем же острым удовольствием, которое испытала, поняв, что Денис опечален. Очевидно, теперь меня порадовал ганинский вздох, ведь усмешливость его тона не могла скрыть, что ему не по себе от моего оживления.
Занятно, однако же, устроен человек, причем вполне добропорядочный и отзывчивый. Для того, чтобы почувствовать некоторую радость, ему необходима чья-то маленькая боль. Очевидно, иначе самоутверждение неполно. Это открытие огорчило меня, но тут же пришло и другое, — дело не в досаде моего спутника. Дело в том, что мне приятно думать о Денисе, приятно знать, что он так выделил меня из всей этой подчинившейся ему толпы. Маленькая победа над победителем? Нет, не только. Что-то завязалось. Да, что-то завязалось.
Был холодный мартовский вечер. Снег еще не стаял, во дворах лежали горбатые с темными проломами сугробы, дул ветер. Но я знала, что длинная и надоевшая зима на исходе, и оттого, что я это знала, на душе моей было празднично и светло.
Прежде чем продолжить, я должна признаться: сейчас я испытываю неудобное и неуютное ощущение. Дело в том, что мне придется говорить о себе и о своей семье. Именно — придется. С вашим знанием людей вы можете заподозрить меня в неискренности или, по крайней мере, в самообмане, ведь говорить о себе всегда приятно, наша собственная личность, как правило, полна для нас интереса, и нам почти невозможно допустить, что окружающих она занимает значительно меньше. Но даже если я не вполне свободна от этой слабости, то все равно — обрисовать дом, в который попал Денис, необходимо. Иначе в дальнейшем обнаружатся досадные пробелы и многое покажется вам попросту неясным.
И все же я отчетливо понимаю, что говорить о себе не только признак недостаточного вкуса, это еще и неумно и даже опасно. Тут и искренность тебе не подмога. Представим, что ты себя в чем-то винишь или ругаешь, хотя кто-то и заметил, что это тонкая самореклама, в действительности ты достигаешь лишь одного — все спешат, причем очень охотно, с тобой согласиться. И напротив, стоит сказать о себе нечто лестное, и все станут только посмеиваться — ни цены, ни веры не будет твоим словам. Что ж мне делать? Стараться быть точной по мере сил, хотя в рассказе о себе это еще никому не удавалось. Больше всего я рассчитываю на вашу мудрость и вашу доброту.