— Эти двери открыты всегда, когда светит солнце, кроме двух часов, утром и вечером, в заповедное время, когда свершается молитва, — своим чудн
— Возблагодарим, — отозвался мужчина, имени которого я так и не узнал.
— Вы можете остаться, — сказала Райя, заметив, что мы с Катей из деликатности решили отойти и не слушать чужую молитву. — Мы и за вас помолимся.
— О нет, — ответил я, — что вы!
Предложение Райи не на шутку меня смутило. Никто никогда за меня не молился, да и не нужно это было. Не то чтобы я атеист; я не отрицаю, что Вселенная спроектирована и построена гениальным Главным Теоретиком, но знать о нём мы можем не больше, чем может знать о своём художнике нарисованный на картине человек. И ни в чьих молитвах Главный Теоретик не нуждается — ведь он уже давно придумал, как ему со всеми нами быть.
— Пойдём, отойдём, — я взял Катю за локоть и потянул за винтообразный аркбутан Храма.
— Подожди, — остановила Райя. — Ты сказал за себя. Теперь пусть скажет за себя твоя спутница. Ты не можешь выбирать за неё.
— Она стесняется вас, — сказал я, и таки ушёл вместе с Катей за аркбутан.
У подножья Храма мы не остались единственными сомневающимися. Зерно неверия проросло в иной, отличной от знакомых мне душе, — в той, что не зачерствела в бескомпромиссном мире функциональности и комфорта. То была душа Вельды, которая тоже не захотела благодарить Единого. Я не видел её, но с волнением ловил каждое слово.
— Нет, — чуть испуганно, но твёрдо говорила она Райе. — Я не хочу благодарить никого, кроме тех двоих людей, которые спасли нас вчера. Простите, но я не могу сделать того, что вы от меня ждёте.
— Но почему? — чрезмерно удивившись и опешив, воскликнула Райя.
— Мне не за что его благодарить, — отвечала ей Вельда. — Я не считаю себя лучше тех людей, которые не дожили до вчерашнего утра.
— Единый, — проронила Райя, — счёл, что они прошли достаточно, чтобы очиститься от греха, и даровал им за это лучшую, вечную жизнь рядом с собой. А наша дорога пока не окончена, мы ещё не готовы войти во врата рая.
— О какой вечной жизни вы говорите! — взволнованно произнесла Вельда. — Ведь мы были вместе до конца, и вместе видели, как все умирали! Неужели вы не поняли: никакой вечной жизни не хватит, чтобы люди смогли забыть те страдания, которые они пережили перед смертью! Даже через пятьсот лет эти люди в раю будут просыпаться среди ночи от кошмаров.
— Единый вылечит их души. Единый изгладит воспоминания о боли.
— Вы говорите, изгладит? Значит, Единый бог распоряжается людской памятью как ему заблагорассудится? Изглаживает и оставляет, что ему угодно? Нет, Райя, я убедилась, что всё не так, как вы хотите верить. Простите.
— Вельда, вернись!
— Нет!
Я услышал шаги Вельды и подумал сперва, что она пошла к нам, но у неё, верно, был другой путь и совсем другие мысли, и мы оказались по разные стороны от входа в Храм.
Райя заверила спутника, что Вельда одумается и что одиночество это такое наказание, которого она не выдержит. Мужчина усомнился и сказал, что, похоже, демоны овладели мыслями Вельды.
В мире после конца света люди дичали на глазах. Мифологическое сознание вернулось, и появилось уже немало тех, кто считал, будто им управляют попеременно то боги, то демоны. Идеалы гуманизма и Просвещения рушились один за другим.
Закончив обсуждения, Райя и её спутник зашептали хвалы своему божеству. Они стояли на коленях перед запертыми вратами, и я не мог их осуждать, но и находиться рядом с ними было неловко. Храм блестел и торчал посреди чиста-поля, торжественный до нелепости, взявшийся здесь вопреки воле природы и стремлениям ландшафта сохранить свою целостность. Храм не лез ни в какие ворота, но мнил, что сможет создать ворота собственные, себе под стать, и казался способным на это. Но был ли? Райя верила, что был. А я никогда ничему не верил.
Мы сели на сухую и мягкую, как самый настоящий ковёр, траву под аркбутаном, грелись, когда солнечные лучи пробивались сквозь тучи, и предавались унынию всё остальное время. Забывшись, я выдернул пожелтевшую травинку с колосистой метёлкой на конце и стал жевать безвкусный кончик. Катя удивилась, попробовала, ей не понравилось. Её бы обнять и сказать что-нибудь, что её взбодрит, но я больше ничего не говорил. В Городе у меня ещё оставались силы на подобные вещи, но они иссякли, едва отпала необходимость играть во влюблённых. Катя и нравилась мне, и отталкивала. И мы сидели молча, не как любящие люди, понимающие друг друга без слов, не как друзья, но как те, кому в этот благословлённый девятью музами Геликона час не о чем разговаривать.
