Если Вельда не поймёт моего вопроса, значит всё было зря. Зря рушили механическую цивилизацию, зря шла война между Городом и кланами. И я зря страдал от непонимания, от невозможности преодолеть культурный барьер, отделявший меня от людей будущего. Если Вельда не поймёт, значит изменения, постигшие мир за прошедшие сто лет, ужасны, гибельны, и никаких светлых сторон, вроде новой ступени развития разума, у них нет.
Я и без того боялся изменений. Я убежал от них сюда, на замусоренную опушку, похожую на те, к которым привыкли люди двадцать первого века, и, прячась за деревьями, как доисторический лесной монстр, опасливо поглядывал на поле будущего. Раньше, говорят, тут располагался военный аэродром, а Храм Энгора так и вовсе был воткнут прямо посреди взлётно-посадочной полосы, но доказательств тому не уцелело. Аэродром весь, до последнего кирпича, остался в прошлом, в старых-добрых временах, и никто больше не мог представить, как он выглядел — и даже я не мог. Вот если б можно было отмотать плёнку назад и посмотреть, как в последний раз вылетели отсюда на боевое задание истребители — вот тогда бы я, наверное, сумел покрепче ухватиться за воспоминания о двадцать первом веке и не позволил бы им втихаря испариться. Но наверное, это хорошо, что плёнку назад не отмотаешь. Призраков я боюсь сильнее, чем изменений.
Бредя вдоль границы леса, и размышляя от том о сём, я едва не наступил на новый неожиданный кусок будущего. Это была ощетинившаяся яркими синевато-зеленоватыми иглами кочка, величиною с футбольный мяч. Больше всего она походила на скальп панка, и могла оказаться чем угодно: и живым существом, и противопехотной миной. Это был знак: пора поворачивать назад. Всё равно не удастся выследить в лесу Вельду, пусть бы она и находится сейчас в двух шагах от меня.
На обратном пути к Храму меня подгонял начинающийся ураган; я укрылся от него за давешним аркбутаном. Отчего-то не хотелось так сразу убегать в спокойную тишину и тепло нашей комнаты; я решил посидеть немного в этом уголке и пропустить сквозь себя последние мгновения одиночества, которому вот-вот предстояло разбиться. В душе крепло предчувствие, что Вельда сейчас тоже снаружи храмовых стен, наслаждается непогодой, и осенью, и ранними сумерками.
И точно. Она шла издалека, но не оттуда, откуда пришёл я, не от леса, а со стороны темнеющего востока. Ветер обдувал Вельду справа и трепал её промокшие светлые волосы. Она приближалась ко входу очень медленно, но заметила моё присутствие лишь в последний момент, когда уже тянула руку к кованому кольцу на дубовых створках ворот Храма. Я окликнул её, и она вздрогнула.
— Тебе нужен друг? — спросил я.
— Друг? — повторила Вельда и приблизилась ко мне, а я остался сидеть на корточках, прислонившись спиной к аркбутану. Я был спокоен как никогда, и даже холодная серость её глаз, в которых не было ни капли добра, не смогла поколебать моего душевного равновесия. Я видел, что слово «друг» не сотрясло воздух просто так, и Вельда постепенно осознала его значение.
— Друг нужен всегда, — произнесла она, и её ответ значил лишь одно: утром в трапезной она не плакала. Утром в трапезной звенело моё одиночество — перед тем, как разбиться вовеки веков.
День минул, а Катя всё сидела у окна и смотрела, смотрела, смотрела. Не могла оторваться. Высота и открытое пространство, за которыми она следила внимательнее, чем за самым закрученным сюжетом кинофильма, пугали её, но не стоило опасаться, что у неё разовьётся агорафобия — для этого Катя слишком сильно полюбила свободу.
— Ты не встретился с эльфихой? — спросила она, когда я вернулся. — Она тоже в лес пошла, я видела.
Легко представить, с каким волнением пару часов назад Катя провожала взглядом удалявшуюся фигурку Вельды, становившуюся с каждым шагом всё меньше и меньше, и словно сдавливаемую со всех сторон серой далью. Она волновалась — но и хотела быть на месте этой фигурки.
— Я боялась, как бы она тебя там не прибила, — сказала Катя.
Я сел рядом с ней, и мы вместе некоторое время любовались разошедшимся ураганом. Вечер резко потемнел, вихри выли и ревели, а мы, как бы красиво ни светила наша люстра, не включали свет и всматривались в сплошное мельтешение за окном — в отголоски Хаоса, которым Главный Теоретик позволил находиться в его Вселенной по той же причине, по какой люди пускают в дом укрощённых хищников — собак и кошек.
