Мы — я-из-прошлого и я-из-будущего — взглянули друг другу в глаза через туннель во времени; разрозненные куски моего сознания воссоединились, и взгляд мой стал кристально ясен. Тогда туннель схлопнулся и оставил меня на тёмном чердаке наедине с Вельдой. Я нагнулся над ней и увидел выбившееся из-под волос длинное, острое ухо, не доходившее всего нескольких сантиметров до её затылка. Я осторожно провёл по уху пальцем, убеждаясь, что оно настоящее. Теперь я помнил, что готов был отдать за свою нынешнюю судьбу всё, и новая волна радости вдохнула в меня энергию.
А ведь по правилам всё должно было быть не так. Всё должно было быть как в начале одного грустного стихотворения Афанасия Фета:
Но мой скелет не лежал в могиле, когда в последние годы двадцать первого столетия в маленьком домике посреди леса родилась Вельда, и мы, вопреки непрерывному течению времени, встретились, когда май её жизни уже остался далеко позади. И этот факт заставлял меня идти с нею до конца.
Утром подморозило, и долина Москвы-реки заволоклась тонким извивающимся туманом, не сплошным, подобно опустившемуся на землю облаку, а похожим больше на сигаретный дым, витым, узорчатым. Сено, служившее мне постелью, отсырело, и я совсем промёрз, но печная труба, проходившая через чердак, испускала тепло. В полудрёме я сидел возле неё, пока не учуял, что к запаху дыма, стоявшему в избе, примешивался явственный, бередящий душу аромат свежеиспечённого хлеба.
Укрыв спящую Вельду поверх её плаща своим, я тихонько прокрался на другую сторону чердака, приоткрыл люк и в щёлку увидел прихожую. Через неё один за другим, молчаливые и загадочные, уходили, пока не рассеялась мгла, ночные гости Фёдора. Были среди них и две голубокожие девицы из пивнушки Эдварда, было около десятка остроносых карликов премерзкого вида, был и красный, откровенно рогатый тип в плаще. Ночью я во сне слышал, как они что-то там внизу творили, да и теперь из глубин Фёдорова дома доносилась тихая музыка неведомого происхождения.
Когда последний гость отбыл восвояси, я рискнул спуститься. Фёдор сидел на кухне вместе с круглоглазым бородатым приятелем, открывшим вчера нам дверь. Под столом в ряд выстроилось около десятка прозрачных бутылок полулитрового объёма, а обои кухни сплошь были разрисованы рунами и украшены потёками. Словом, ночью повеселились.
Фёдор был бодр и разговорчив, но моё появление напрочь проигнорировал, ибо был увлечён чтением своему приятелю очередной популярной лекции, только на сей раз не по биологии, а по физике Реальностей.
— Можно ли увидеть будущее? — задавался вопросом Фёдор и отвечал:
— Можно. Только это будет будущее той реальности, в которой нет наблюдателя. Наблюдатель фактом наблюдения изменяет будущее, и в его реальности оно становится не таким, каким он его увидел. Гадалка, — говорил Фёдор, — может нагадать, что завтра ты отравишься сыром, а ты возьмёшь — и не станешь завтра есть сыра, но реальность при этом раздвоится, и в параллельном мире ты не пойдёшь к гадалке, съешь сыр и отравишься. Есть, впрочем, способ сделать предсказание отнесённым к наиболее вероятной реальности. Для этого надо сделать его как можно туманнее. Например, сказать, что ты отравишься не сыром, а просто отравишься. Или просто умрёшь. Это, — говорил Фёдор, — называется «узость обратного канала». Информация способна распространяться из будущего в прошлое, но лишь в очень ограниченном количестве. Это количество можно увеличить, если получать информацию не из одной реальности, а из многих — задействуя, таким образом, много обратных каналов. Однако поскольку реальности друг от друга отличаются, то, чем больше обратных каналов задействует предсказатель будущего, тем более расплывчатым выходит его пророчество.
— Ваши открытия потрясающи, — отвечал Фёдору его приятель, — но как это вяжется с тем, что мы сегодня обстряпали?
— У меня есть одно предположение, — сказал Фёдор, налил себе из самовара чаю и стал сосредоточенно намазывать масло на ломоть свежего белого хлеба. — Информация, которую мы добыли, пришла к нам не из веток будущего нашей Реальности. И не из чужой Реальности.
— Даже так? — удивился круглоглазый. — Откуда ж тогда она пришла?
