Тот мир, сказал Учитель, из которого пришёл я, и в котором прожил большую часть жизни он сам, тот мир был построен на чудовищном обмане. Он был неправильным, извращённым, противоестественным. Я был несвободен. И моя страна, Россия, была несвободна. Весь мир был несвободен — но не из-за жестокого тирана, не из-за цензуры и концлагерей. Мир был несвободен потому, что не мог воспользоваться и сотой долей возможностей, предоставленных ему двадцать первым веком. А ведь сколько новых путей открыло перед людьми это столетие. Давние желания человечества стали близки как никогда. Экологически безопасные источники энергии и мусороперерабатывающие заводы могли позволить снять с природы непосильное бремя токсичных отходов. Генная инженерия и новые технологии агропромышленности готовы были навсегда отогнать от планеты призрак голода. Роботизация производства избавляла людей от тяжёлого и неблагодарного физического труда. Сверхскоростной транспорт лишил значения расстояния между странами и континентами. Компьютерные сети вместили в себя знания всей цивилизации; в них можно было найти ответ на самые сложные вопросы. У людей появилось много свободного времени. Они могли изучать языки и путешествовать, знакомиться с людьми из других уголков планеты, стирая границы между государствами и исключая, таким образом, самую возможность войны. Человек мог творить, исследовать, развиваться до бесконечности. Казалось бы, он стал могуч как никогда прежде. Но это могущество оставалось в двадцать первом веке невостребованным. Кучка людей, которой в более дремучие времена досталось право царить над массами, не была заинтересована ни в чём, кроме как в том, чтобы удержаться за власть. В человеке, даже в самом тёмном и безграмотном, сильно чувство справедливости; в двадцать первом же веке, вооружённые общедоступными знаниями, накопленными за всю историю, люди могли без труда сбросить с плеч кучку властолюбцев — последнюю преграду на пути к постижению звёзд и тайн кварка, суперструн и параллельных миров, — и властолюбцы этому, понятно, противились.
— Для властолюбцев этих было важно, чтобы у человека не было Идеи, — сказал Учитель. — Как маленькое семя организует вокруг себя вещества из почвы и заставляет их складываться в сильное и красивое дерево, так и Идея, попав в человеческую голову, приводит в порядок знания. И сразу становится видно, кто враг и почему. Поэтому вместо Идеи людям подсунули Великую Американскую Мечту.
И люди превратились потребителей, похожих на капризных, избалованных детей, помешанных на новых игрушках. Только если у детей есть любопытство, то у потребителей его нет. Любой ребёнок задаётся вопросом, как работает машина и почему встаёт солнце, а потребителю всё равно. У детей есть фантазия, и их игрушки — не просто вещи. Кусочек бумаги может быть для ребёнка и животным, и человеком, и автомобилем, и космическим кораблём. Игрушки же взрослых запрограммированы. Сотовый телефон для потребителя — это всегда сотовый телефон, и ничего больше. Автомобиль всегда автомобиль. Поэтому потребитель существо жалкое. Свобода для него ничто. Люди двадцать первого века и знать не знали, какие возможности перед ними открыты. Это хорошо видно на примере постмодернистского искусства. Постмодернисты играли доставшимися им наследство от классического искусства великими мыслями, но собрать из них что-то оформленное, сделать на основе уже совершённых достижений новые открытия, — этого постмодернисты не могли. Не способны они были упорядочивать: не имелось в их распоряжении организующей силы. Но дело не только в отсутствии Идеи. Была ещё такая ужасная вещь как свобода слова. На неё в начале двадцать первого века едва ли не молились, и она была суровее самой жёсткой цензуры. Дело в том, что когда каждый беспрепятственно говорит и пишет всё, что ему взбредёт в голову, то образуется информационный шум, в котором реальные факты невозможно отличить от сплетен, вымыслов и откровенного бреда. Если при цензуре люди знают, что им нужно читать и смотреть (то, что запрещено), то при свободе слова сознание лишено какого бы то ни было ориентира; любая здравая мысль и идея немедленно тонет в океане информационного (или дезинформационного) шума, и шансов добраться до того, кто мог бы её услышать и понять, у неё практически не остаётся. И это, и без того непростое положение, усугубляли расхожие в то время стереотипы: «человек имеет право на собственное мнение», «у каждого своя правда», «уважай чужие ценности» и проч., и проч.
— Так что ты не совсем прав, — сказал Кузьма Николаевич. — Наверняка и в твоё время были у людей красивые мечты, не хуже, чем в предыдущие века. Просто никто ничего о них не знал.
