— О, ты даже не представляешь, сколько всего может простой человек, сколько великих возможностей заложено в него природой! Встать на путь прогресса не только не невозможно, — это ещё и в высшей степени приятно. Наибольшее удовольствие человек получает, когда отправляет физиологические потребности, не так ли? — Когда он ест, спит, ну и так далее? Прогресс это такая же физиологическая потребность, как сон и еда. Что может быть приятнее, чем ощущать, что сегодня ты и твой мир лучше, чем вчера, а завтра всё станет ещё лучше? Тут мешает лишь одно: иллюзии прогресса дают едва ли меньшее удовлетворение, чем истинный прогресс, а добиться этих иллюзий проще, чем ежесекундно совершенствовать себя и всё вокруг.
— Это-то и не даёт мне покою. Мне так и не удалось до конца понять, почему психологию можно отменить.
— Потому можно, — сказал Учитель, — что люди (первый каюсь я) хотят получить от жизни как можно больше удовольствия, они вечно стремятся к счастью. Ирония же судьбы скрыта в том, что они не умеют испытывать удовольствие. Как ты думаешь, когда могло появиться у животных чувство счастья?
— Давно, — сказал я.
— На самом деле, совсем недавно. Да, я согласен, ещё первые живые существа, которые способны были отличать свет от тьмы, выплывая на освещённое пространство, могли чувствовать некоторое удовлетворение. Первые живые существа, научившиеся испытывать голод, получали удовольствие, насытившись. Но это всё не счастье. Это даже не чувства — а просто физиологические ощущения. Часть инстинкта, необходимая, чтобы побудить живое существо выполнять некий алгоритм. Но ты, надеюсь, согласен, что настоящие чувства это не инстинкты? Конечно, в основе каждого глубокого чувства лежит инстинкт, однако кроме инстинкта для возникновения чувства необходимо ещё кое-что, — а именно, интеллект. Мы считаем инстинкт продолжения рода и связанные с ним сцены совокупления, изображения половых органов, описания похоти чем-то глубоко непристойным. Но что может быть для нас более святым, чем любовь матери к ребёнку? — ничего. А ведь она, эта любовь, основана на всё том же животном инстинкте — но только переосмысленном разумом. Только разум, чётко и безошибочно функционирующий, способный не только анализировать внешний мир, но и не боящийся заглянуть в собственные глубины, — только он способен уловить в инстинктах тысячи прекрасных оттенков, остановить и придать форму роям мимолётных образов, — и только он может всему этому дать название, зафиксировать, запомнить и восхищаться. Без разума счастья не будет — будет просто удовлетворение, которое способна испытывать и сытая акула, и помочившая с ветки макака. Удовлетворение не может усиливаться до бесконечности, потому что модальность сигнала в центре удовольствия мозга имеет предел. Не имеет границ лишь счастье, прошедшее через разум, поскольку разуму доступно постичь практически неограниченное количество форм удовольствия. И, исходя из этого, я могу смело утверждать, что счастье появилось не раньше, чем возник разум, и не какой попало, а сознающий себя. Даже если он появился миллион лет назад, то всё равно страдание — противоположность счастья — сто крат старше. Вот оно-то, страдание, как раз возникло очень давно. Первые живые существа, которые обзавелись хоть каким-то подобием нервной системы, сразу же стали испытывать боль. Голод и жажду. Когда они научились ощущать внешний мир, они познали страх. В страхе проходила вся их жизнь, вся история Земли. А когда естественный ход истории нарушали глобальные катастрофы, страх уступал место ужасу. Ни одно живое существо на воле не чувствует спокойствия. Оно всегда вздрагивает, озирается. И так — заметь — было от начала времён.
