— А по мне, так любой вывод в той или иной степени соответствует действительности.
— Соответствует, — сказал Кузьма Николаевич. — И как раз поэтому мудрый человек обращает внимание не на соответствие, а на несоответствие. Если я скажу: «Эдгар По написал, что гениев надо уничтожать», то это будет соответствовать действительности. Эдгар По и вправду так написал — но где? — он написал это в своём рассказе от лица однозначно отрицательного персонажа. Как видишь, кусок истины это гораздо больше ложь, нежели даже откровенное враньё.
— А что такое истина?
— Истина это то, что соответствует действительности в наибольшей мере. Абсолютной истины, как и всего другого абсолютного, для нас не существует, потому что полностью соответствовать действительности может только сама действительность. Но к истине, в отличие от всемогущества и полной свободы, можно приблизиться почти вплотную. Вот это — река. Ты же не будешь спорить, что это истина?
— А может, — предположил я, — для кого-то это не река?
— Философия должна быть связана с жизнью, причём не с чьей-нибудь, а с нашей, не так ли? Именно нам философия должна приносить выгоду, именно нас она должна учить быть хорошими. Поскольку для нас это — река, то и философия наша должна строиться на основе того, что мы можем понюхать, потрогать, увидеть или вычислить при помощи интеллекта, а представить разум тех, для кого Сетунь не река, я не могу. Сторонник идеализма сказал бы что это всего лишь тень чего-то большего, к чему мы сидим спиной. Пусть так. Пусть мы пленены миром теней. Но ведь чтобы выбраться из тюрьмы, надо её знать. Знать, а не причитать с утра до ночи о недостижимости идеального мира и не хвалиться своей чистой и светлой верой в него. Впрочем — повторюсь — чрезмерная уверенность в своей правоте это тоже зло. Существование Сетуни мы опровергнуть не можем, но по отношению к более сложным предметам нельзя быть столь категоричным. Мудрый человек беспрестанно анализирует свои выводы, и там, где они расходятся с действительностью, он их корректирует и совершенствует. Это называется прогресс. А дурак, видя, что его измышления оказались неверными, продолжает их лелеять и холить, и бросается на всех, кто напоминает ему о его неправоте... Если ты хочешь быть мудрым и встретишь существ, для которых река не река, то тебе волей-неволей придётся разбираться, почему так получилось... Так хочешь ли ты быть мудрым?
— Ну, хочу, — скромно признался я. — А получится?
— Получится. Ведь ты хочешь быть Учителем.
— Не знаю...
— Я не спрашиваю, я утверждаю. Я знаю за тебя, что ты хочешь им стать. Когда я спросил в начале нашего разговора, зачем ты поджёг небоскрёб, ты ответил, что в тебе проснулась ненависть к самодовольным и самоуверенным людям. Ты их ненавидишь и хочешь избавить от них мир. А избавить мир от таких людей можно только одним способом: стать Учителем. Вот и получается, что если ты не покривил душой, значит, Учителем ты быть хочешь.
— Ну... — протянул я. — Мне казалось, вы должны знать, что все люди в молодости стремятся сражаться с мельницами. Это же юношеский максимализм. Из него со временем вырастают.
— С какой бы нарочитой презрительностью в голосе ты бы ни произнёс эти слова, «юношеский максимализм», я не поверю, что ты намереваешься из него вырастать. И ты, и я прекрасно знаем, что с мельницами надо сражаться. Тем более, это не мельницы, а тролли, гадящие у нас внутри.
— Весьма вероятно, что идиотское желание отучить людей от свинства ещё не покинуло меня и временами выскакивает наружу, в результате чего загораются небоскрёбы. Но уж рабом этого желания я не сделаюсь. Я давно понял, что учить людей бесполезно. Люди терпеть не могут, когда их учат. И я терпеть этого не могу.
— Однако меня терпишь...
— Потому что вы говорите правильные вещи.
— Так и ты говори их! Ты скажешь правильную вещь, я скажу её, кто-нибудь скажет вслед за нами, — и так запустится цепная реакция мудрости.
— Никто не будет слушать меня.
