Тот хватает веревку и выбирает тросик.
— Витя, поверь. Не мог смотреть на эту букву. Как гляну, так что-то по сердцу скребет. Непорядок. И вот мы здесь.
— Врешь! — Виктор выбрал слабину, подергивает туго натянутый тросик, но поднимать букву не торопится. — Я догадливый. — Он пробует насвистывать мотив давнего танго: «Татьяна, помнишь дни золотые…», но мотив не поддается. Тогда Виктор орет, перевирая слова: — «Видишь ли меня, моя Татьяна!..».
Иван показывает кулак.
— Тяни, зараза! Я тебе это танго потом напою. — Виктор тянет букву — крюк срывается, надо наглухо крепить тросик к букве.
Иван отстегивает карабин и спускается — медленно, медленно, по ноге перевернутой буквы.
Виктор оцепенело молчит.
Буква начинает качаться: к скале — от скалы, к скале — от скалы.
Иван добирается до первой перекладины, зажав ее ногами, пытается привязать тросик и круто кренится с буквы. Виктор бессильно жмурится. Но Иван чудом удерживается, закрепляет тросик и лезет к крепежным канатам.
Виктор шипит:
— Что ж ты, дурак, вокруг буквы-то цепью не охлестнулся.
— Не хватило бы, — у Ивана тоже перехвачено горло, и он тоже сипит. — Тяни!
Виктор тянет за тросик, буква встает на место. Иван прочно прихватывает ее хомутиками.
Лозунг этот «Привет первопроходцам!» в Каре виден из любого двора и проулка. Поэтому жители давно уже заметили людей на скале, поправляющих букву. Кто-то из жителей, засмотревшись, ткнул сигарету горящим концом в рот, кто-то оступился с крыльца, кто-то замер посреди двора, открыв рот.
— Ты зачем туда лез? — спрашивает Татьяна еще запаленного, тяжело дышащего Ивана. — Кто тебя просил?
— Сам догадался. — У Ивана мокрые волосы, черная, внезапно вылезшая щетина на щеках, придающая ему излишнюю измученность. — Успокойся. Не так уж это опасно.
— Думаешь, букву перевернул и все на место встанет? — Глаза у Татьяны дымчато сухи и непривычно жестки. — Ошибаешься.
— Тяжело мне было на эту букву смотреть. Так сердце корябало…
— Ты что, лучше его хочешь быть? С мертвым соревнуешься?
— Извини. Я же как лучше.
— Нет. Не «в извини» дело. Ты что хочешь? Смерть вычеркнуть? Память? Судьбу переиначить?
— Хочу, чтоб нам с тобой хорошо было.
— Эх ты!..
Ветреный, с мелким ледяным дождем день в конце октября. Тоскливая трава на обочинах, жидкая грязь на дорогах и в полях. Дождь временами приостанавливается, и тогда с особою отчетливостью ощущается, как тяжелы и неторопливы тучи над Карской падью.
К сельскому погосту тянутся одинокие фигуры стариков и старух с батогами, в старых шубейках, идут люди помоложе, с зонтами, в клеенчатых плащах, — все либо с бумажными цветами, либо с пихтовыми ветками.
У могил, хоть и слякотно, сгребают листву, кое-где у подножия крестов и пирамидок в полиэтиленовых пакетах лежат яйца, пироги, кое-где устроены кратковременные шатры из зонтов, накидок и плащей.
Сидит за оградой старуха, с тихой улыбкой кормит воробьев, слетевшихся на могилы. Сидит семья: муж, жена, трое детей в пионерских галстуках — поминают деда, солдата Отечественной. Много слез здесь и много значительной душевной собранности.
У окна стоят Иван и Вовка. Иван поглядывает на небо и зябко ежится.
— Тяжелый день. Дмитровская суббота.
— А что такое дмитровская суббота?
— Родительский день, Вовка. Приходят на кладбище и поминают тех, кто в земле лежит.
— Как это — поминают?
— Приходят и говорят: «Мы вас не забыли, лежите спокойно».
— Кого не забыли?
— Уходят люди. Умирают от ран, от болезней. Там много солдат лежит, фронтовиков. Их и поминают.
— И мать будет поминать?
— Наверное. — Иван хмурится.
Вовка отходит от окна.
— Что-то скучно, Ваня, стало.
Татьяна открывает калитку у Александровой могилы, кладет на нее пихтовые ветки, протирает портретное стекло на пирамидке. Садится на лавочку в головах, смотрит на портрет. Кто-то до нее уже был здесь — на пирамидке укреплен новенький бумажный венок.
Мимо тащится соседка тетя Дуся. Она тяжело приваливается к ограде, тяжело дыша, спрашивает:
— Татьяна, ты чего одна-то?
— А с кем мне здесь быть?
— У Сашки родова большая.
— Они с утра были. — Татьяна кивает на венок. — Да и не зовут они теперь. Думают, раз муж новый… мне теперь не надо.
— А Вовка где?
— С Иваном.
— Ну и хорошо. Заморозила бы парня.
Татьяна молчит, тетя Дуся раскуривает новую папиросу.
— Да и по-другому скажу, Татьяна. Не обижайся. Нечего мальчишку могилами пугать — он к живому человеку тянется.
— Я не обижаюсь.
— Иван-то как? Отпустил безо всякого?
— То есть?
— Мужики памятливых не любят. Им как в первый раз все подавай. Не признают, что и до них жизнь была.
— Не знаю, тетя Дусь. Мне надо, вот я и пришла.
— Я своего в сорок восьмом похоронила. Еле живой с войны пришел. Не выходила. Может, любила мало? Так я мучилась потом, что не всю ему душу отдавала. Все приберегала для какой-то оказии, для какого-то случая. А ни оказии, ни случая.
— Мне Ивана жалко. Чувствует, что я тоже приберегаю. А как быть, тетя Дуся?!
