— Да уж, западет в сердце, не вынешь. Ко мне один сватался. Чистенький, хороший и дело в руках знал. Смотрю на него, а представить не могу, как обнимет. Сразу чужесть подкатывала. Может, дурость была? Счас-то бы наверняка стерпелось…
Татьяна молча плачет.
— Ладно, поминай. Мешать не буду…
Тетя Дуся, тяжело переваливаясь, уходит прочь. Татьяна остается на кладбищенской скамейке.
Вовка с книжкой на коленях сидит на диване, без устали зевает, потягивается.
— Нету и нету, где ж она?
— Скоро придет, — Иван собирает ужинать. — Ты покемарь пока, а появится, я разбужу.
— Спать совсем неохота, — Вовка вытягивается на диване и моментально засыпает.
Иван уносит его в другую комнату, возвращается, присаживается к столу.
Тихая, измученная входит Татьяна. Иван бросается к ней; помогает раздеться, обнимает, гладит плечи:
— Заледенела…
Татьяна берет с вешалки шаль и, кутаясь в нее, проходит в комнату.
— Таня, давай я тебе чаю налью.
— Хорошо. — Она молча пьет чай. Иван садится напротив, с терпеливой тревогой смотрит на нее.
— На кладбище столько народу. Будто ни дождя, ни ветра… Плачут и все помнят…
— Что помнят, Таня?..
— Как было хорошо…
— Со мной тебе плохо?
— Я не без сердца, Ваня. Отняла у тебя самую сладкую пору и ничего взамен не даю.
— А ты не любишь меня? Совсем?
— Мучить тебя устала. Ты мне руки целуешь, сердце рвешь, стараешься для нас, а мне стыдно — не могу тем же ответить.
— Так и дитенка никогда не дождемся. Ни сына, ни дочки. Пополам сердце делишь… Может, мне и того меньше достается.
— Ваня! Ведь я не дворняга захудалая — нашла теплый угол, хозяина доброго — и лапки кверху!
— И мне половинок не надо. Я тебя так люблю, Таня, что никаких половинок, долек, кусочков мне не надо.
— Иногда я совсем успокаиваюсь. И тебе, Ваня, бываю рада, и жизни… А потом вмиг душу скрутит, и пойму: не забыть мне.
— Ничего у нас не выйдет, Таня. Не вытерплю я.
— Знаю я это, Ваня, знаю…
— Вовке скажешь, на Дальний участок срочно отправили… Я у Таборова выпрошусь.
Иван вышел из комнаты.
Татьяна, оставшись одна, бурно, как-то жадно рыдает, точно торопится выплакаться до Иванова возвращения.
Иван наклоняется над спящим Вовкой.
Когда Иван появляется с рюкзаком, Татьяна уже не всхлипывает, лишь глаза припухшие и горячие.
Иван топчется на пороге, собирает последние силы, чтобы уйти. Оборачивается, открыв дверь.
— Таня, прощай.
Его шаги уже в сенях, и Татьяна, спохватившись, откликается:
— Ох, Ваня, Ваня…
Он стучит к Таборову, дверь не закрыта. Таборов, расстелив на столе ватман и прижав его по углам гайками, что-то чертит.
— Опять незваным гостем, Митюшкин?
— Я постучал.
Иван снимает рюкзак, ставит у порога.
— С рыбалки, что ли, такой заморенный?
— Афанасий Кузьмич, командируй на Дальний участок.
— Там все на месте, без тебя обойдутся.
— Надо мне.
— Расшифруй «надо», я посмотрю.
— Я от Татьяны ушел…
— От нее ушел, от меня вылетишь! — Таборов выпрямляется над столом, скулы его каменеют. — Когда ушел?
— Я и от тебя могу уйти, если глотку не придержишь.
— Ну, Митюшкин, ну, огарок ты, ну… — Таборов не находит слов, в полном душевном недоумении присаживается на табурет. — Как же мог от нее уйти?!
— Долго объяснять.
Таборов не слышит его.
— Я ему поверил как самому себе! А оказалось — фуфло, хахаль из приезжих!
— Не причитай. И не лезь, куда не просят. Ты можешь командировать на Дальний?
— Митюшкин, я тебе говорил? Держись, будет трудно.
— Мне.
Таборов прохаживается по комнатенке.
— И хочешь, чтоб я тебя понял?
— Понимай не понимай — твое дело. Отправь меня на Дальний.
— Митюшкин, все-таки я хочу понять.
— Все просто, Афанасий Кузьмич. Насильно мил не будешь.
— А тебе что важно: самому любить или чтоб тебя любили?
— Чтоб не выпрашивать любовь.
— Как может, так и отзывается!
— Не хочу тягаться с тенью. Сердца не хватает.
— Да за это никакой души не жалко. Я бы за такую женщину… — Таборов молчит, покачивается на табурете. — Ты человека встретил, а не бабу с горшками. И бежишь. Знать тебя, Митюшкин, не хочу.
— Мне пацана надо, а с такой оглядкой никого не будет.
Таборов морщится:
— Ты мог бы понять: у человека сердце разрывается, и ему очень больно.
— Я ушел оттуда, Афанасий Кузьмич.
— И можешь идти на все четыре стороны!
— Что ты говоришь, Афанасий Кузьмич?! Я от работы не бегу и от женщины не бегу. А чтоб ты понял: я ее освобождаю…
— Жидкий ты оказался, Митюшкин. Кисель. Тебе, может, главное счастье выпало: сердце потратить на настоящего человека. А ты? На Дальний собрался. Катись-ка с глаз долой. А то смотрю на тебя — и изжога начинается.
— Не нужен я ей. Одному Вовке разве…
— Может быть, и не нужен. Она тебе нужна — так я тебя понимал. А выяснилось: собственное козлиное нутро тебе дорого.
— Придержи глотку, говорю…
— Запомни, Митюшкин, последнее. Слаб ты против Сашки. И не тебе его заслонять. Человек был — совесть впереди себя пускал. А ты — мужичок с ноготок. С тоской во взоре, и коленки трясутся.
— Кто ты такой, чтоб судить и приговаривать?
— Ничего у нас не выйдет, Митюшкин. Строго говорю: уезжай, без толку права качать.
Иван хлопает дверью.
