Но тут, к Серегиной досаде, отворяется дверь и входит пенсионер из соседнего подъезда, дядя Гриша, в прошлом — красный партизан. Дядя Гриша сухонький, крепенький, со спины — подросток, да и только, белая щетина, белые, толстые, в палец, брови, примятый к губе широкий пористый нос, белые же, с желтоватым подпалом у корней, волосы; голова с тяжелым треугольным затылком, из-за которого она и задрана чуть выше обыкновенного — так что дядю Гришу легко принять за несносного гордеца и упрямца.
— Здорово, паря, — говорит он. — Уже пятки смазываешь? А я к тебе пришел. Малость посиди, послушай деда. — Дядя Гриша усаживается на табуретку, достает очки и снизу вверх глядит на Серегу, как на удивительное какое-то, неожиданно появившееся существо.
А тот стоит с пузатыми сетками в руках, и сесть ему некуда, потому что остальные табуретки в комнатах.
— Туто-ка забегаю в милицию — дела были, а мне начальник и говорит: «У тя под окном хулиган живет и вечерком может замечательно отлупить. Пока он этого не сделал, повидайся с ним да потолкуй. Может, и пощадит». Я ноги в горсть — и сюда! Дак ты счас меня колотить будешь или погодя?
— Бросьте, дядя Гриша! Кто вас тронет? — нарочно потупляет голову Серега: «Делать нечего, по квартирам уже ходит».
— Мне, паря, бросать нельзя, хоть милицию за грудки не беру. Это ты давай шпанить-то бросай. Мать пожалей да и о себе подумай. Без всяких дураков посадят, что тогда запоешь? «Сижу я, цельный день тоскую»? Да? Эх, Сергей, Сергей!.. В башке — мякина, с носу капает, а думать лень.
— Вы и думайте, я не мешаю.
— Ты со мной, паря, остерегайся. Я чалдон старый, в ухо двину — в окно вылетишь. Поговоришь со мной так. Мешаешь, паря, еще как мешаешь!.. Тебе уже семнадцать, а толку пока нет. Я в твои годы беляков бил, а ты, вишь, свою власть, милицию, норовишь. Как же мешать не будешь?
— Я бы беляков тоже бил.
— Но?! Смотри-ка!.. В самом деле храброй; эк вы, вдвоем-то одного отмутузили! Молодцы, бойцы справные. Я вот, давно дело было, хлеб у кулаков отбирал. Поймали меня раз — полчелюсти вынесли да земли в глотку напихали. Что ж, думаешь, из-за таких сопляков, как ты, землей плевался? Не-ет… Ты давай, паря, за ум берись, я с тя не слезу.
— Вы пионеров пропагандируйте. Я все это слышал. — Банки уже оттягивают Сереге руки, а шея неприятно, колко потеет.
— Ну и дерьмо ты, паря! Ты пошто не понимаешь-то ничего? Давай-ка ты «малину» эту прикрывай да на работу иди, учись. А мы те поможем. Ведь вся жизнь впереди, а раз плюнуть — сгубить-то ее. Ты подумай, паря. Понял?
— Понял, — говорит Серега. «Давай, дед, отваливай быстренько. Сколько можно?»
— Слава богу, — дядя Гриша поднимается. — Я тя вот о чем попрошу. Пока не на службе, пособил бы малость. Пацанятам качели вот поставить надо да песку навозить. Пособишь?
— Ладно. — У Сереги вспотевшее, измученное лицо.
Дядя Гриша по-свойски так подмигивает и улыбается, думая, что окончательно пронял парня.
— Ну, паря, пока. Тащи теперь стеклотару.
— Дядя Гриша, пару рублей не займете до получки, а? Сразу же занесу. — Серега с печальной преданностью смотрит на него: помучил, мол, теперь награди.
— Не ври, паря, не ври. Какая у тебя получка! Вот работать начнешь, займу. Хитрой же ты, однако. Ох, хитрой!..
Серега слышит, как бухает внизу дверь, перехватывает поудобнее сетки и с тихим звоном удаляется. На третьем этаже он, дернувшись, замирает: кто-то с сопением, с частыми охами-вздохами, медленно, тяжелыми шагами поднимается навстречу. Неужто мать? Серега льнет к перилам, высматривает: «Анна Прокофьевна! Она-то еще чего прется? С банками лучше не попадаться, на корню продаст». Он бесшумно возвращается в кухню, заталкивает сетки под стол, плавными прыжками переносится в комнату, хватает «Алгебру» и с нею перед глазами вдумчиво прогуливается.
Анна Прокофьевна, старинная приятельница матери, — бухгалтер того самого комбината бытового обслуживания, где еще месяц назад Серега проходил по различным ведомостям как маляр второго разряда. Она налита той болезненной сырой полнотой, при которой человек похож на движущуюся бочку, на сопряженное из нескольких шаров геометрическое тело, и после бесконечного восхождения по лестнице ноги-тумбы уже не держат ее. Растекшись телом по всему дивану, Анна Прокофьевна говорит:
— Как это Татьяна каждый день сюда лазит? Самоубийство. Надо меняться вам квартирами-то… Что это у тебя за книжка, Сереженька?
— Да «Алгебра», тетя Аня, — рассеянно отвечает Серега, продолжая разгуливать по комнате.
— Наши девчонки и то каждый день пристают ко мне: «Тетя Аня, сходи посмотри, не заучился ли».
— Какие девчонки?
— Так из твоей бригады. Тося Пшеничникова, Валя Печерская…
— А-а… Сами бы и шли. Вас-то чего гоняют?
Девчонкам этим давно за тридцать, Серегу они поучали до тошноты, и сейчас он весьма смущен их заботою: «Еще шефствовать догадаются, дуры».
— Некогда им, Сереженька. Самая пора для ремонтов. Я вот и пришлепала, по дружбе да нагрузку уважая.
